кровью за минуту. Так что он должен лежать здесь в Бобровке у Панкрата. Пять дней минимум. Не двигать, ходить не давать. Кормить с ложки и со мной не спорить. Узнаю, что вы позволили ему встать — отравлю всех. Понятно?

Ермолов вытаращился на меня и закивал.

— И не смотрите так, — добавил я. — Я столько сил потратил и если они канут впустую — не прощу.

Оболенский молча кивнул. Его каменное лицо не изменилось, но я видел, как чуть разжались его пальцы на Княжеском плече. Он понял. Великий Князь Севера — заложник деревенской лечебницы, самогонного куба и воли рыжего повара.

Ермолов стоял и смотрел на меня с выражением, которое я не мог прочитать и не хотел. Потом тихо сказал:

— Спасибо.

Я не ответил, оттолкнулся от стола и вышел на крыльцо.

Ночь пахла хвоей и сыростью. Звёзды стояли над Бобровкой — яркие, холодные, равнодушные ко всему, что происходило под их светом.

Я сел на ступеньку и закрыл глаза.

Глава 19

Я проснулся от боли в каждой мышце.

Тело ломило так, будто по мне проехала телега, потом вернулась и проехала ещё раз. Руки — ватные, ноги — чужие, в висках стучало, словно молотом по наковальне. Системный откат после ночной операции был злым и тяжелым. Я лежал на узкой лавке в подсобке лечебницы и пялился в бревенчатый потолок, пытаясь вспомнить, в какой момент отключился.

Свет из окошка лежал на полу косой полосой. Утро. Часов шесть проспал, не больше.

Дверь скрипнула. Панкрат вошёл с глиняной кружкой в одной руке и ломтём хлеба с салом в другой. Сел на табурет, протянул мне и то, и другое.

— Ешь, — сказал он. — Выглядишь, как покойник на третий день.

— Чувствую себя примерно так же, — я взял кружку. Горький крепкий отвар обжёг горло, но голова чуть прояснилась. Откусил хлеб с салом, и тело приняло еду с такой благодарностью, будто его не кормили неделю. Система сожрала все мои запасы, поэтому каждая калория шла в дело.

— Как он? — спросил я, прожевав.

— Жив. Спит крепко. Дыхание ровное. После того как ты ушёл, я работал ещё два часа — хрящевую капсулу вырезал подчистую, промыл спиртом, мышцы стянул суровой ниткой. Кожу тоже зашил. Крови почти не было, жила стоит намертво.

— Воспаление?

— Есть небольшое, но в пределах нормы. Марго меняет повязки каждые три часа, промывает ромашковым настоем. Мишка дежурит — следит, не поднимется ли жар.

— Хорошо, — я допил отвар и поставил кружку, а потом заглянул в систему, сверяя свойства рецептов. — Панкрат, ему нужно правильное питание. Слушай и запоминай.

Панкрат выпрямился на табурете.

— Первое — костный бульон из говяжьих мозговых костей. Кости обжечь на сухой сковороде до тёмной корки, потом залить водой и томить на слабом огне. Процедить и давать ему по три кружки в день — утром, в обед и вечером. Бульон восстанавливает кровь и даёт телу строительный материал для новых тканей.

Панкрат кивнул. Я продолжил.

— Крапивный настой. Свежая крапива, ошпаренная кипятком и настоянная полчаса под крышкой. Утром и вечером, давать тёплый. Снимает воспаление и разгоняет кровь по мелким жилам.

Панкрат загибал пальцы, считая.

— Бульон, крапива. Три раза в день и два раза в день. Это я запомню.

— И никакого мяса куском первые три дня. Только жидкие бульоны, отвары, каши на воде. Желудок после сонной вытяжки работает вполсилы, если дать ему тяжёлое — встанет колом, а нам напряжение в животе не нужно. Рана рядом.

Панкрат кивнул и помолчал, глядя на меня из-под кустистых бровей.

— Ермолов ночью отправил гонца в город, — сказал он. — Турнир остановили. Наталья объявит людям, что финальный этап переносится. Причину не назовут — скажут, технический перерыв.

— Правильно, — я кивнул. — Не нужно, чтобы город знал, что Князь чуть не умер на столе у сотника Владычного полка и бывшего самогонщика.

— Не бывшего, — поправил Панкрат. — Анисим до сих пор иногда поглядывает на свой куб с тоской. Но держится.

Я усмехнулся. Потом посмотрел на стены лечебницы. Одна большая комната, подсобка, маленькая палата, где лежал Князь. Для деревенской лечебницы — хорошо. Для того, что здесь нужно, — мало.

— Панкрат, — сказал я. — Сколько к тебе ходят за месяц?

— Полсотни. Иногда больше. С тех пор как слух пошёл про хвойный отвар, везут со всей округи. Из Малых Бродов, из Ельников, даже из Сухого Лога. Три дня назад привезли мальчишку с переломом — он полдня в телеге трясся, потому что ближе лечить негде.

— Вот именно. Тебе нужна ещё комната. Для лежачих строится так? — Панкрат кивнул. — Для тяжёлых теперь нужна. Вход отдельный, чтобы не таскать через общий зал. И сени нужно расширить — зимой больные мёрзнут в очереди на улице.

— На какие деньги, Сашка?

— Деньги найдём. После турнира поговорю с Елизаровым, у него руки чешутся куда-нибудь вложиться. Или соберем как вот только что собирали. С миру по нитке. А пока — Анисим пусть варит вытяжки впрок. Чем больше запасов, тем меньше суеты, когда привезут тяжёлого. Ну и я похлопочу, чтобы тебе сюда привезли ингредиенты. Князю то хорошо у него Оболенский вон алхимика грабанул, а обычным людям что делать…

— Это да, — вздохнул Панкрат, — А Анисим справится. Он криворукий, но старательный. Мишку к нему приставил — мальчишка толковый, пусть учится.

Я доел хлеб, вытер руки о штаны и встал. Голова ещё кружилась, но ноги держали. Мигрень сидела в затылке, как ржавый гвоздь, но терпеть было можно. Бывало хуже — после нескольких смен в парижском ресторане, когда я спал два часа и всё равно вставал к плите.

— Пойду пройдусь, — сказал я. — Воздухом подышу. Если проснётся — позови.

— Позову, — Панкрат встал и забрал пустую кружку. — Сашка.

— Что?

— Ты вчера… — он замолчал, подбирая слова. Панкрат, который командовал сотней боевых монахов и раскидывал столичных гвардейцев, подбирал слова. — Ты вчера сделал то, что я никогда в жизни не видел. Хотя я, наверное, повторяюсь.

— Я повар, Панкрат. Просто повар, которому повезло с руками.

— Не просто повар, — Панкрат покачал головой. — Далеко не просто.

Он забрал кружку и вышел. Я стоял посреди подсобки и слушал, как за стеной булькает Анисимов аппарат. Где-то скрипнула дверь — Марго пошла менять повязку. Где-то зазвенело ведро — Мишка потащил воду.

Наша лечебница, которая выросла из одного рецепта хвойного отвара и одного спасённого мальчишки, работала.

Я вышел на крыльцо и сел на ступеньку. Утреннее солнце грело лицо, пахло хвоей и сырой землёй, и где-то в лесу