– Так-так… значит…

У меня миллион дел и все они одинаково важные, но приходится терпеть и ждать. Без финансирования проект обречён.

Султанов откидывается на спинку кресла, убирает измочаленный карандаш, смотрит на меня.

– Что ж, работа действительно проделана на славу.

– Благодарю вас, господин полковник.

– Рано благодарите, ротмистр. Нужно уладить кое-какие формальности.

Он пишет что-то на бумажном листке и пододвигает мне.

Читаю, что там написано, и удивлённо вскидываю голову.

– Пять процентов? Что это значит, господин полковник?

Султанов щерится. У него гнилые зубы и пахнет изо рта отнюдь не фиалками.

– Ровным счётом то, что вы прочитали. Моя доля – пять процентов от суммы. Не меньше!

– В смысле? – напрягаюсь я. – Мы не закладывали в смету непредвиденных расходов. У нас каждая копейка на счету…

Полковник фыркает.

– Ваше горе поправимое. Сколько вы планируете закупить стального листа? Давайте слегка увеличим вес, пудов эдак на…

– Полковник… – прерываю я.

– В чём дело, ротмистр?! – продолжает улыбаться Султанов. – Уверяю вас, если прислушаетесь к моим советам, тоже не останетесь в накладе.

– Да, но ведь сейчас война! – закипаю я.

– И что с того? Разве война может помешать сколотить на этом небольшой капиталец? Не стройте из себя беременную институтку. Все берут…

– Не все!

Достаю из кобуры револьвер, прокручиваю барабан.

Полковник бледнеет.

– Ротмистр… Вы с ума сошли? Немедленно уберите! Вдруг револьвер выстрелит?

– Выстрелит, – киваю я. – Но не вдруг, а нарочно. Только не думай, что я буду вызывать тебя на дуэль! Много чести! Шлёпну как японского шпиона и всех делов!

Блефую, конечно, но блефую правдоподобно. На полковника страшно смотреть.

– Вас посадят! – взвизгивает Султанов.

– И что? Зато одной сукой в штабе станет меньше, – нагнетаю я.

Мне действительно хочется загнать этой тыловой крысе пулю в лоб, но тогда пострадает дело.

– Я! Я закричу! В штабе много охраны…

– Кричите, – ухмыляюсь я и упираю ствол револьвера в его потный жирный лоб. – Жаль, не узнаете, кто будет быстрее: охрана или пуля… К тому же, кто вам сказал, что меня посадят?

– А что с вами сделают? – блеет он.

– Орден, к сожалению, не дадут, хотя и надо бы… Думаю, великий князь Николай Николаевич не бросит меня в беде.

– Великий князь?! – ужаса в его взгляде становится в два раза больше.

Не спрашивайте, как я это посчитал.

– Конечно. Великий князь лично курирует этот проект.

– Хорошо-хорошо, – сникает Султанов. – Уберите, пожалуйста, револьвер. Я всё согласую…

– А как же ваши пять процентов? – издевательски интересуюсь я.

– Никаких процентов!

Он быстренько подмахивает бумаги.

Я встаю.

– Не скажу, что было приятно с вами познакомиться, полковник. Наш разговор не останется без последствий. Думаю, недолго вам осталось ходить в этом чине. Надеюсь, увидеть вас в самом скором будущем во время штыковой атаки. Солдатская шинель будет вам к лицу. Заодно похудеете.

Покидаю полковника с твёрдым намерением стукануть о нём Николову. Самого полковника при этом бьёт такая дрожь – аж пол вибрирует.

Колобову про этот инцидент не рассказываю. Зачем ему лишние заморочки? Пусть занимается инженерной работой – это сейчас самое важное.

Через три дня, как и приказано, представляем полностью проработанный проект Куропаткину. Теперь это не сырые наброски, а пухлая папка с чертежами и расчётами.

Генерал выслушивает нас благосклонно, тем более Колобов умело оперирует в докладе цифрами, что оказывает на Куропаткина большое впечатление.

– Что ж, господа офицеры! Поработали на славу! Осталось лишь воплотить ваш проект в жизнь. Нарекаю первый экспериментальный бронепоезд по вашему проекту именем «Цесаревич» в честь нарождённого в прошлом месяце цесаревича Алексея! – торжественно объявляет Куропаткин.

Ну, «Цесаревич» так «Цесаревич»! Хотя я бы, на всякий пожарный, с громкими именами пока повременил. Вот выпустим бронепоезд, обкатаем, тогда можно назваться хоть груздём, хоть «Цесаревичем».

А пока рано. Вдруг мы где-то накосячили? Первый блин редко выходит не комом.

Само собой, эти соображения вслух не высказываю. Зачем портить начальству настроение, а себе жизнь?

– В случае, если «Цесаревич» проявит себя должным образом, обязательно поставим производство составов подобного типа на поток. А вас, господа, представлю к наградам!

Похвала из уст командующего приятна.

На следующий день Колобов едет в Харбин, запускать постройку на тамошних мощностях. Мне смысла составлять ему компанию нет. В производственных и технологических вопросах полковник как рыба в воде и разбирается куда лучше, так что там я стал бы для него только обузой.

Я провожаю его на поезд, перед отправкой сидим в знаменитом на весь Ляоян заведении графа Игнатьева и пьём дорогущий коньяк.

– Если мне понадобится ваша помощь, я вам обязательно телеграфирую! – говорит Колобов.

– Не понадобится, – уверяю я. – Справитесь. Ну, а я пока начну готовить своих бойцов к новой роли экипажа бронепоезда.

– Получается, вы вроде как для себя бронепоезд строите? – смеётся полковник.

– В каком-то роде. Инициатива имеет инициатора. Думаю, вам это изречение знакомо.

– В таком виде нет, хотя смысл понятен. Надо запомнить…

Он смотрит на часы.

– Кажется, мне пора.

– Удачи!

– Спасибо! Она нам точно пригодится.

Сажаю его в вагон, пожимаю на прощание руку и возвращаюсь в расположение эскадрона.

Нас ждут великие дела.

Глава 20

Сильные Сонины пальчики колдуют над моей хромой конечностью. Сперва мышцы изнутри будто поглаживают, затем их начинает крутить, так, что я от неожиданности ойкаю.

– Николя?.. – Соня смотрит на меня с удивлением. – Что, больно?

– Н-нет… неожиданно, но странные ощущения… словно через мышцу пропустили электрический ток, – признаюсь я.

– Погоди… – Она задумывается. – Я читала в «Вестнике кафедры физиологии Императорского Санкт-Петербургского университета», что профессор Менделеев работает над аппаратом, который использует токи различной частоты для лечения…

Я удивляюсь:

– А чего над ним работать? Возьми полевой телефон, приложи проводки, куда надо, и крутани ручку…

Собственно, метод используется не только для лечения, но и для «задушевных бесед» с некоторыми несговорчивыми «языками».

– Ты серьезно?

Киваю. Правда, о втором применении аппарата не упоминаю. Пока…

– Зачем делать приборы, которые подменяют то, что умеет делать каждая берегиня? – морщит красивый лобик Соня.

Боже, как же она наивна в некоторых вопросах.

– А сколько в России берегинь?

Соня задумывается, неопределенно пожимает плечами:

– Статистики знают точное число, но, насколько я помню, тысяч десять-пятнадцать.

– На всю страну?

– Да.

– А сколько берегинь на фронте? Тысяча? Две… И у каждой не одна сотня раненых и больных. Прибор может освободить их для более насущных задач.

Соня хмыкает, продолжая делать пассы над моей ногой. Холодные и раскалённые иголочки попеременно вонзаются в мои мышцы. Это не больно, скорее – непривычно. Но мне становится всё лучше и лучше, а пострадавшие связки голеностопа уже почти не дают о себе