его бледной коже разливался лёгкий, едва уловимый румянец. Он выглядел… потрясающе. Таким открытым, безоружным, не скрывающим ни капли того, что чувствует.

И когда последняя пуговица наконец поддалась, я, не отрывая от него взгляда, оттянула ткань его белья.

— Перестань, — выдохнул он хрипло. В его голосе была мольба, предупреждение о том, что его контроль вот-вот лопнет. И это лишь подстегнуло меня.

Я осторожно коснулась его. Кончиком пальца провела по головке, ощущая подушечкой бархатистую, невероятно нежную текстуру. Он был тёплым и слегка влажным на самом кончике. Воздух в лёгких словно загустел, дышать стало тяжело. А под моим прикосновением его тело вздрогнуло, и серебристые узоры на его коже вспыхнули ярче, пробежав волной от груди вниз, к тому месту, где мои пальцы сейчас изучали его.

34. Его тьма

Я медленно провела ладонью вниз, не зная толком, что делаю, но ориентируясь на его реакции. Когда его пресс резко напрягся, а из его горла вырвался сдавленный звук, я поняла — ему это нравится. И продолжила, растирая большим пальцем ту самую влагу, что собралась на чувствительном кончике, ощущая, как он пульсирует в моей руке.

— Если ты не прекратишь, — его голос прозвучал над моим ухом, — я не смогу больше себя контролировать. И я не хочу тебя пугать.

Хотела ли я остановить это? Нет. Мне нравилось. Нравилась власть, которую я над ним сейчас имела, нравилось видеть, как этот сильный, опасный мужчина тает под моими прикосновениями.

Поэтому я не остановилась. Наоборот, обхватила его ещё сильнее, пытаясь сомкнуть пальцы. Мой средний и большой палец не доставали друг до друга — он был слишком велик для моей ладони.

Я не увидела его движений — они были слишком быстрыми. Я лишь ощутила, как мои запястья оказались захвачены одной его сильной рукой и зажаты над моей головой, прижаты к холодному камню. Его возбуждение теперь упёрлось прямо в мою самую чувствительную, влажную плоть. Я ощутила твёрдое, горячее давление у самого входа и инстинктивно вся сжалась, ожидая знакомой, разрывающей боли из прошлого раза.

Но её не было.

Он не спешил входить. Вместо этого он склонился и поцеловал меня. Медленно, глубоко, отвлекая от страха, пока его свободная рука ласкала моё бедро, успокаивая. Его губы были нежными. Но его хватка на моих запястьях оставалась железной, лишая меня возможности прикоснуться к нему, оттолкнуть или, наоборот, притянуть. Я была полностью под его контролем.

— Если я сорвусь… — прошептал он прямо в мои губы, и его голос был полон тяжёлого, почти болезненного напряжения. И его ладонь отпустила мои руки. — Если ты почувствуешь хоть намёк на ту боль… используй свою силу. Укутайся тенями и исчезни отсюда, милая. Потому что если я найду тебя, боюсь я уже не буду таким нежным.

И прежде чем я успела что-то ответить или осмыслить это предупреждение, он двинулся. Нет, не резко, не глубоко. Медленно, осторожно, растягивая меня. Я ахнула, впиваясь ногтями в его плечи — было больно, остро и непривычно, но не так, как тогда. Не было того раздирающего огня.

Он слегка отстранился, и боль снова запульсировала. Но тут же его губы снова нашли мои, а язык проник в рот, отвлекая, запутывая чувства. И в тот самый миг, когда я потерялась в его поцелуе, он двинулся снова. Глубже. И ещё глубже. Заполняя меня собой. Воздух вырвался из моих лёгких одним сплошным, беззвучным выдохом. Дышать было нечем.

Чувство было незнакомым и ошеломляющим. Я ощущала себя наполненной до краёв, распираемой изнутри его размером и жаром. Но вместе с болью и дискомфортом пришла и другая, мелкая, ритмичная пульсация глубоко внутри — моë собственное тело начало откликаться на его присутствие. Я невольно выгнулась, пытаясь найти положение, где это странное ощущение стало бы ярче.

Его ладонь притянула меня за бёдра ещё ближе, устранив и ту крошечную дистанцию, что оставалась. И он двинулся снова. На этот раз толчок был глубже, решительнее.

Глаза мои защипало от острой, режущей боли. Было слишком. Слишком сильно, слишком глубоко, казалось, вот-вот что-то внутри порвётся. Я замерла, сжавшись, готовая крикнуть, чтобы он остановился.

Но в этот миг его рука скользнула между наших тел, и большой палец лёг прямо на тот чувствительный узелок над местом нашего соединения. Он не просто коснулся — он надавил, мягко, но уверенно, начав совершать мелкие, круговые движения.

И мир перевернулся.

Боль не исчезла. Она никуда не делась. Но теперь она странным, необъяснимым образом начала граничить с чем-то иным. С острым, щекочущим, нарастающим электричеством, которое побежало от точки под его пальцем прямо вглубь, навстречу его толчкам. Боль и удовольствие сплелись в один тугой, невыносимый узел, и я уже не могла понять, где заканчивается одно и начинается другое. Я застонала — и в этом звуке было отчаяние, растерянность и первый робкий проблеск чего-то, что было сильнее страха.

И когда я наконец распахнула глаза, его взгляд полностью поглотил меня. В нём не было ничего, кроме сосредоточенной, почти болезненной внимательности. Он склонился так, что его лоб упёрся в мой, и его тяжёлое дыхание обожгло мою щёку. Его движения были медленными, выверенными, почти мучительными в своей сдержанности, в то время как его рука между нашими телами продолжала свои быстрые, точные круги.

— Больно? — спросил он так тихо, что губы едва коснулись моих. И в этом одном слове было столько — страх, надежда, вина, желание, — что у меня внутри всё перевернулось.

Он не потерял контроль. Напротив, он отдал его мне. Всю свою ярость, всю силу он уложил в эти осторожные, подобранные под меня толчки. Я медленно коснулась его щеки ладонью.

— Немного, — выдохнула я, и слово сорвалось в тихий стон, когда он снова медленно вошёл в меня до самого упора.

— Ты очень горячая, Æl’vyri, — его голос дрогнул. — И такая… маленькая там внутри. Боюсь сделать тебе больно. Боюсь, что не смогу остановиться, если ты снова застонешь вот так.

И когда с моих губ снова сорвался стон — уже не от боли, а от этого дикого, нарастающего клубка ощущений — его ритм изменился. Он стал более уверенным, ритмичным. Влажные, интимные звуки нашего соединения заполнили тишину пещеры, оглушая, сводя с ума не меньше, чем его горячие поцелуи.

Его напор стал более… ощутимым. Грубее, но всё ещё не жестоким. Я лишь впилась пальцами в его кожу.

Он