получил срочное извещение — явиться на товарную станцию Мукден-Сортировочная для получения некоего «специального груза, прибывшего из Петербурга».

«Что еще за специальный груз? — гадал я, трясясь в пролетке по мукденским ухабам. — Неужели Склифосовский выбил партию панацеума?»

На станции царил привычный хаос, но начальник товарного двора, маленький, юркий чиновник с бегающими глазками, узнав, кто я, засуетился и лично проводил меня к отдельно стоящему крытому вагону, возле которого топтались двое вооруженных железнодорожных жандармов.

— Вот, ваше сиятельство, — подобострастно произнес он, указывая на вагон. — Груз особой важности. Из самой столицы. Пожалуйста, сопровождающие документы, сверяйтесь.

Вагон вскрыли. Справа от двери, среди соломы и деревянных стружек, отдельно от других, стояли массивные, окованные железом ящики. На одном из них рядом с надписью «Осторожно. Стекло» я увидел листик с аккуратно выведенными словами «Профессору Баталову».

Сердце мое екнуло. Неужели⁈

Когда ящики вскрыли уже во дворе монастыря, мои догадки подтвердились. Это был он. Рентгеновский аппарат. Новейшая модель, с динамо-машиной для выработки электричества и полным комплектом запасных трубок и экранов. Подарок от Склифосовского и питерских коллег. Николай Васильевич не забыл мою просьбу. Теперь мы сможем не вслепую искать осколки и пули в телах раненых, а видеть их перед началом операции! Это была настоящая революция для нашего полевого госпиталя.

— Ну, Николай Васильевич, ну, удружил! — пробормотал я, с нежностью поглаживая холодный металл аппарата. — Будет чем заняться Бурденко и прочим любознательным юношам.

* * *

Вечером, когда первая суета по обустройству улеглась, Агнесс принесла мне целую пачку писем и телеграмм, прибывших из штаба. Я устроился в своей келье-кабинете, зажег лампу и принялся разбирать корреспонденцию.

Первое письмо было из Швейцарии, писал директор моей клиники. Отчет о делах, пациентах… и между прочим я узнал, что на специальный счет, открытый на мое имя в Bank Lombard Odier, поступило несколько крупных денежных переводов от меценатов «пожелавших остаться неизвестными». Когда я глянул банковскую выписку — обалдел. Полтора миллиона швейцарских франков! Это кто же у нас такой богатый буратино, что готов столько жертвовать на медицину?

К началу русско-японской войны мое состояние перевалило за двадцать миллионов золотых рублей. Основные деньги принес, разумеется, инсулин и аспирин — два столпа, на которых стояла моя с Келером и немцами фармацевтическая империя. Но даже на фоне общего состояния, переводы жертвователей выглядели запредельными. Я набросал директору срочную телеграмму, выяснить кто отвалил столько денег и с какими целями? Могу ли я, например, их потратить на дооснащение полевых госпиталей маньчжурской армии?

Мыслей закупать оружие не возникло. Во-первых, вряд ли жертвователи обрадуются, что давали на медицину, а получилось наоборот. Да и доверять деньги генералам… Проще уж костер из них развести, и то больше пользы будет. Украдут всё, а после спросят, почему так мало.

Потом вскрыл письма из Питера. Склифосовский, в свойственной ему ироничной манере, сообщал подробности отправки рентгеновского аппарата, сетовал на бюрократию Военно-медицинской академии и передавал приветы от общих знакомых. Насчет панацеума обещал помочь, производство увеличивается, новая партия ожидается вот-вот. Бобров и Романовский писали о ситуации в столичных клиниках, о нехватке врачей, многие из которых уехали на фронт добровольцами. Были и вырезки из газет. «Русский врач», «Врачебная газета», даже «Новое время» — все они наперебой рассказывали о подвигах медиков на Русско-японской войне, о самоотверженной работе сестер милосердия, о госпиталях, развернутых в тяжелейших условиях. В нескольких статьях, к моему удивлению, упоминалось и мое имя — в основном в связи с организацией медицинской помощи. И ни слова о достижениях на посту Наместника. Цензура убрала? Или забыли так быстро?

Агнесс, читавшая мне некоторые вырезки вслух, с гордостью смотрела на меня.

— Вот видишь, Женя, тебя помнят, тебя в пример ставят!

Я только отмахнулся:

— Газетная шумиха. Сегодня пишут одно, завтра — другое. Забудут послезавтра. Самое главное — чтобы работать не мешали.

Официальные известия я отложил на потом. Что там может быть такого выдающегося, чтобы читать их перед письмами от близких? Но оказалось, бывает. От стопки осталась одна-единственная телеграмма. Из штаба армии. Я сломал печать и вскрыл конверт. Коротенький текст, всего несколько слов, но от них у меня перехватило дыхание.

«ТРЕПОВЪ. СРОЧНО. АЛЕКСѢЕВЪ СНЯТЪ ТЧК ПОСТЪ НАМѢСТНИКА ЛИКВИДИРОВАНЪ ТЧК ПОДРОБНОСТИ ПРИ ВСТРѢЧѢ ТЧК».

Я перечитал раз пять, не веря глазам. Алексеев снят! Не то чтобы он в последнее время активно мешал, но знать, что этот самодур больше не руководит нами, — как сорвать тяжёлый камень с шеи. Не могу сказать, что я испытал злорадство, нет. Скорее — огромное, всепоглощающее облегчение. Разумное начало в государственном аппарате восторжествовало, гип-гип ура! Понятно, что произошла банальная битва жабы с гадюкой, но результат положительный.

Я откинулся на спинку скрипучего стула и заложил руки за голову. Свершилось. Долго же они раскачивались в Петербурге. Но лучше поздно, чем никогда. Может, теперь мы будем воевать не только упрямо и героически, но и разумно?

Агнесс вопросительно взглянула на меня, видя, как изменилось мое лицо.

— Что там, Женя? Что-то важное?

Я протянул ей телеграмму.

— Очень важное, дорогая. Чрезвычайно. Кажется, у нас появился шанс, что эта война перестанет быть чередой сплошных глупостей и предательств. По крайней мере, на самом верху.

* * *

Подробности об отставке Алексеева узнать хотелось, но работа важнее. Никуда сплетни не денутся, а раненые уже начали поступать. Да и управление в ручном режиме неизбежно на новом месте: постоянно надо решать вопросы, что и куда деть, где кому и когда работать. Звукоизоляцию я оценил в прошедшую ночь. Когда не надо представлять, что все твои действия моментально становятся достоянием окружающих, это сразу приносит в жизнь нотку комфорта.

Мы с Михеевым как раз обсуждали размещение рентгеновского кабинета, пришел Бурденко.

— Извините, там двух раненых в психозе привезли, один очень возбужденный. Просят посмотреть.

— Идем.

На войне психические расстройства, можно сказать, норма жизни. Постоянный страх, грязь, кровь, смерть… Кто угодно сорвется. Психиатра у нас нет, но лекарства кое-какие держим: для временного облегчения хватает. Вошли в смотровую.

Ранения у обоих солдат были ерундовые, медсанбатского уровня. У одного — поверхностная рана от шрапнели на бедре, у другого — сквозное пулевое на предплечье. Но дело было не в ранах, а в их состоянии. Первый, по словам сопровождавшего их фельдшера, сидел на обочине дороги и монотонно раскачивался, что-то бормоча. Второй — лежал рядом с повозкой и отбивался от всех, кто к нему приближался, так что для его же пользы пришлось раненого связать.

Мы с Михеевым осмотрели их. Первый — невысокий, худощавый, с грязным лицом