до хвоста, и шкура его давно перестала быть таковой. Тварь одеревенела снаружи, кора пошла по бокам глубокими трещинами, и в трещинах этих что-то влажно поблёскивало. Глаза сидели в деревянной морде живые, мутные, и смотрели на меня.

Я окликнул лес вокруг и получил в ответ глухую тишину. Здешние деревья моему зову не отвечали: аномальная энергия пропитала тут всё. В прошлый раз нам повезло пройти это место спокойно.

В этот раз везение моё, судя по всему, закончилось.

Кабан ударил с места, и скорость у одеревеневшей туши оказалась совсем не деревянная. Я ушёл за ствол, тварь снесла куст на моём месте, развернулась на пятачке и пошла снова.

Драться мне было нечем, и я воспользовался единственным, что осталось: хитростью.

До лаза добежал в три прыжка и нырнул под орешник, в темноту тоннеля, и топот за спиной подтвердил, что расчёт верен. Тварь шла за мной охотно. Она вломилась в лаз, ободрав бока о камень, и попёрла по тоннелю, заполняя его собой от стены до стены.

А я бежал и считал шаги до границы собственных земель. И вскоре я вышел из чужой глухой зоны, и вокруг снова были мои камни и корни. Корни четвёртой печати пронизывали здесь всю толщу.

Корни взметнулись из стен и пола разом, оплели деревянную тушу поперёк и вздёрнули над полом. Тварь завизжала, и визг этот был единственным, что в ней осталось от кабана: живой и поросячий. Корни сдавливали, наращивались слой за слоем, и через десяток вдохов на месте твари висел глухой деревянный кокон, из которого не доносилось уже ничего.

Печать принимала чужое в себя и запечатывала навсегда. Я стоял рядом, пока работа не закончилась.

Изменённое животное будет погребено здесь, в древесине, навсегда, и на этом его мучения закончатся.

Я выдохнул, вернулся к лазу и выглянул наружу. Прогалина стояла пустая, серая, и больше из чёрного леса ко мне никто не шёл.

Обратную дорогу к Истоку лес стелил мне сам. Тропы ложились под ноги прямо, подлесок расступался загодя, и шёл я так быстро, что к ущелью вышел засветло. И неудивительно: мы возились до самого вечера.

Первым меня увидел Виктор, и крик его поднял всех остальных. Он добежал до меня и сгрёб в охапку, не разбирая ни грязи, ни мокрой одежды.

— Сева! — он тряхнул меня за плечи и отстранился, разглядывая. — Живой! Я уж думал всё, похоронил тебя там. Своими руками похоронил, понимаешь ты это?

— Не похоронил, — ответил я, улыбаясь. — Руки у тебя работали правильно, до последнего валуна. Всё хорошо, Виктор. Озера больше нет.

Люди сходились к нам со всех сторон, и я оглядел то, что осталось от ущелья.

Рядом с чашей Истока лежал теперь огромный провал. По краям стояли свежие завалы, и из глубины поднималась водяная пыль: подземная река, потеряв озеро под завалом, ворочалась внизу и искала себе новое русло. Старые ходы её были погребены, и вода пробивалась наугад, тяжёлыми слепыми толчками.

— Реку нужно будет заново направить к Истоку, — сказал я. — Иначе чаша так и останется без питания.

— Сколько же раз за последнее время она меняла своё положение, — Виктор покачал головой и хмыкнул. — Реки на твоей земле и не на такое способны, я уже привык. Только сейчас не смогу, Всеволод. Пустой я весь, до самого дна. Попозже.

— Сейчас и не надо, — ответил я в полный голос, не понижая его при наёмниках. Эти двое сегодня прятали мой Исток от врагов, и свои клятвы они уже скрепили — прятаться от них дальше не имело смысла. — Пусть Исток запертым подержится. На всякий случай.

До тех пор, пока Владимир не покинет мои земли.

Тишь встретила меня ещё у гребня: скользнула навстречу, обвила ноги кольцом и подняла голову к моему лицу. Я опустил ладонь на прохладную чешую и погладил. Она сегодня проделала большую работу.

Собрались мы быстро, и от ущелья уходили все вместе. Леонид нагнал меня на первом спуске и пошёл рядом, поглядывая на меня со значением.

— Я ведь ещё тогда понял, барин, от какого места так фонило, — сказал он негромко. — Хорошее место. Я бы тоже в таком не прочь здоровье восстановить. Годы у меня уже не те, работа темная, сами понимаете.

— Сперва надо само место восстановить, — ответил я.

Продолжить свои уговоры он уже не успел. Тишь первой вскинула голову к тропе и застыла, глядя вниз.

Снизу, с тропы, навстречу нам бежал Грач.

— Барин! — выдохнул он, останавливаясь. — Змеи!

— Что с ними? — напрягся я.

— После того как земля под нами рухнула, змеи как с ума сошли. Теперь костры их не сдерживают. Они рванули к поместью и деревням!

Вот оно что выходило: пока Норов был жив, змей вела его воля, а она слушалась тепла. Теперь Норов лежал на дне подземной реки пустой оболочкой, а чужая магия, вложенная в тысячи змеиных тел, осталась без узды. Она бурлила в них сама по себе, и обезумевшие твари шли теперь на всё живое разом.

— Бегом, — сказал я.

Мы шли так, что мои спутники начали отставать на первой же версте. Границу земель, до которых достаёт Мох, я почувствовал ходом и позвал его на бегу, не останавливаясь.

Дух отозвался на мой зов сразу же. Серая туша выбежала из подлеска нам наперерез, и дальше понёс нас он: Мох шёл сквозь лес напрямую, тропы схлопывались под его ногами, расстояние таяло на глазах, и мы держались за его ход.

Там до иной границы его земель, а потом до поместья было недалеко.

То, что открылось с опушки, я запомнил надолго.

Осенью вечерело рано. Костры горели по всей ограде, цепью, и в их свете шевелилась земля. Белые тела покрывали подступы к поместью сплошным живым слоем, накатывали волнами на огонь и лезли по горящим, и кольцо это смыкалось на глазах.

У ближнего костра стояла Ярина, и по её знаку земля перед огнём вспухала очень колючим кустарником, принимая первый накат на себя.

Дальше, у ворот, действовал Ярослав: он шёл вдоль самой ленты и шипел, и часть линии сворачивала за ним, отваливаясь от общего потока. Он направлял их к своим землям, как делал это близ Истока. Но этого было мало.

— Совсем не свои стали, — бросил он мне, поравнявшись. — Почти никого не увести.

Для такого кольца их двоих явно не хватало.

— Леонид, — сказал я. — Дорогу к воротам пробить сможешь?

— Для людей ловушку из тени не поставлю, силы не те, — теневик уже разминал пальцы. — А вот для змей