четырёхдневная речь дала первую трещину. Здесь у него отец, дед по крови на портретах вдоль лестницы, Марта, погремушка на чужом столе. Я увожу его из этого в дом, где будем мы вдвоём и десять комнат тишины.

Я запретила себе это слушать. Погремушку можно забрать с собой, к отцу мы будем ездить, а решение принято и выстрадано честно.

Он принял после ужина.

Кабинет стоял в полутьме, горела одна лампа над бумагами. Он отодвинул их, когда я вошла, и указал на стул.

— Слушаю.

Я не села. Стоя говорить было проще.

— Я пришла поблагодарить вас и попросить. — Речь пошла сама, обкатанная за четыре дня. — Вы сделали для нас больше, чем требовал закон. Тео признан, записан, он ваш, и это уже никто не отменит. Теперь у меня есть средства, я могу купить дом. Здесь, в городе, где скажете, хоть под окнами вашей канцелярии. Нам с Тео пора жить своим домом. Вы взрослый мужчина, у вас должна быть своя жизнь, а не постоялый двор с чужой вдовой. Мы будем приезжать. Тео должен знать отца, я в этом клянусь чем угодно. Порядок визитов назначьте сами, я приму любой.

Я договорила. В кабинете стало тихо, только лампа потрескивала.

Он смотрел на меня. Долго, не мигая, и я держала этот взгляд, потому что отвести глаза значило проиграть до первого его слова.

— Вы это репетировали, — сказал он.

— Да.

— Заметно. — Он помолчал. — Нет.

К такому «нет» моя четырёхдневная речь готова не была. А… объяснить хотя бы?

— Что «нет», ваша светлость?

— Нет. Вы останетесь в этом доме.

— На каком основании?

— Закон крови не разделяет мать и дитя. Дитя живёт в доме рода. Значит, и вы.

Вот теперь я села, потому что поняла, каким длинным будет этот разговор. Вести его надо было на холодную голову.

— Я читала этот закон, ваша светлость. Всю зиму читала, у вас хорошая библиотека. Дракон берёт мать и дитя под свою руку. Под руку. Про замок там нет ни слова. Ребёнок ваш, и я никогда не встану между вами. Но я не имущество рода де Варг, меня нет в вашей описи. — Я смотрела ему в лицо. — Вы прячетесь за параграф. Скажите честно, своими словами. Вы мне запрещаете.

Он поднялся из-за стола.

Медленно, упираясь ладонями в столешницу, и я впервые увидела, как у него ходят желваки. Голос он не повысил. Лучше бы повысил.

— Своими словами. — Он обошёл стол и встал напротив, близко. — Хорошо. Вы спрятали пилюлю. Вы выбрали для своего признания день суда, лучший из всех возможных. Вы вошли в мой род, не постучав, и взяли из него всё, что можно взять. Имя сыну. Защиту. Состояние Эшфордов, к которому я приложил руку, о чём вы догадались в первую же минуту. Теперь всё при вас, и дом стал не нужен, и вы уходите. Я двадцать лет допрашиваю людей, леди Эшфорд. Таких, как вы, я знаю наизусть.

Каждое слово было правдой. В этом и была вся подлость. Соврать он не соврал нигде, а вышла из его правды ложь, от первой буквы до последней. И возразить мне было нечем. Возражение у меня было одно, и начиналось оно со слов «я умерла», а такими словами не возражают.

Я встала. Мы стояли близко, и мне пришлось поднять голову, чтобы смотреть ему в глаза.

— Таких, как я, — повторила я. — Вы узнали меня за одну ночь, ваша светлость. За ту, которую вам продала моя свекровь. Вы бросили плату на кровать и вышли, не оглянувшись. Я не в обиде, такова была сделка, только сделку эту заключали не со мной. В ту дверь я вошла не сама. Меня в неё ввели за руку и закрыли её за мной. Так что про «не постучав» рассказывайте кому-нибудь другому.

У него потемнели глаза. Не фигурально, я видела, как расходится зрачок, съедая золото, и на один удар сердца мне стало по-настоящему страшно.

— Я могу идти? — спросила я.

— Нет, — сказал он.

Развернулся и вышел из собственного кабинета, и дверь ударила о косяк так, что качнулось пламя в лампе.

Глава 27

(Дориан)

Из дома я выехал затемно, не дожидаясь завтрака.

Холту сказал, что дела трёх округов требуют моего присутствия в столице. Дела действительно требовали, в этом было удобство моей службы. Она всегда готова принять человека целиком.

Первый месяц я работал так, что писари менялись дважды в день. Округа притихли, столичная канцелярия взвыла, Холт молчал выразительнее обычного. Ночами, когда бумаги кончались, я перебирал наш разговор, по привычке, будто чужие показания.

Показания не сходились. Опять.

Женщина из моего приговора не просит отпустить её. Она сидит в выигранном доме и обживает его. Эта попросила выпустить, приготовив речь и порядок визитов, и предлагала поселиться хоть под окнами канцелярии, лишь бы не под моей крышей. А я сказал «нет» даже не успев подумать. Со мной такого не случалось никогда, и я знал цену людям, с которыми такое случается. На допросах они мой хлеб.

Хуже всего было последнее. «В ту дверь я вошла не сама». Это была правда, я знал её и до того вечера, просто держал в дальнем ящике. Ту ночь мне продали, а я взял и заплатил, и что при этой сделке думала сама девушка, я не спросил ни тогда, ни после.

Я, который спрашивает всё и у всех.

Отчёты о мальчике я затребовал еженедельные.

Она отвечала сама, её рукой, сухо и по делу. Здоров. Ест. Спит. Четвёртый зуб. Лекарь доволен. Я читал эти отчёты, как рапорты с дальних постов, и подшивал в отдельную папку.

В конце зимы в отчёте появилась лишняя строка. «Ходит вдоль дивана, держась. Падает и ругается на своём языке. Слов пока нет, но интонации ваши».

Интонации ваши. Я перечитал это четыре раза. Отчёт я подшил, а этот лист оставил в столе.

В Воронью горку я приехал в середине весны, на два дня.

Тео меня не узнал. Посмотрел, отвернулся и спрятал лицо у неё на плече, и она стояла с ним посреди холла, прямая и вежливая, будто принимала инспекцию. За два дня мальчик ко мне привык заново, к концу второго уже тянул руки и требовал перо. А утром третьего я уехал,