сорок седьмой на каждое «повезло» заготовлено скучное объяснение, а скучные объяснения — самая прочная броня из всех, что я знаю.

Алиса выбралась из ниши, когда лагерь окончательно стих. Сама, по стеночке, на ощупь — Дэмион дёрнулся помогать и был остановлен её же рукой, даже головы не повернула. Дошла до бруствера. Села рядом. Повернула перебинтованное лицо к выгоревшему ущелью и долго, очень долго молчала.

Я не торопил. С такими паузами не торопят — они дозревают сами, как нарыв.

— Я видела, как они уходили, — сказала она наконец. Тихо, только для меня. — Когда ты их отпустил. Вверх, как искры над костром, только медленно. Их было много, и они не оглядывались. Совсем. Знаешь, живые всегда оглядываются, Мертвец. А эти — нет. — Она помолчала, подбирая слова в своей темноте. — Это было почти красиво. Я почти не боялась.

— Почти?

Пальцы её нашли мой рукав. Сжались.

— Одна не ушла.

Холод прошёл по мне раньше, чем я осознал. Ну почему же именно Алиса заставляет меня нервничать своими вопросами? Хотя это глупый вопрос, всё дело в её даре.

— Все поднялись, а она осталась, — продолжила Алиса ровно, тем самым голосом, которым говорит её дар, когда сама она предпочла бы молчать. — Она и сейчас здесь. Не в ущелье, Мертвец. Ближе.

Перебинтованное лицо повернулось ко мне. Медленно. Точно.

— Она стоит за твоим левым плечом. И смотрит на меня.

Я потянулся вниманием и неожиданно осознал, что выпустил ещё одного раба. Радует, что отпустить клеймёного куда сложнее, а то этот ублюдок мог бы сбежать из моих цепких рук. И пока я прикидывал, сколько правды выдержит Алиса и с какого конца её подавать, Алиса решила за меня.

— Это Виктор, — сказала она. Тихо и ровно, тем голосом, каким говорят люди, которые уже отплакали внутри и вышли с другой стороны. — Виктор Райс. Я узнала его, Мертвец. Он умер в разломе на инициации, Алекс. Он умер, и он стоит за твоим плечом. Кажется, тебе придётся мне кое-что объяснить.

Великое Небо, а можно я хоть немного выдохну? Ответом мне, как всегда, была тишина, ведь Небу плевать на желания людей, у него свой смысл и своя воля. Милая хрупкая девочка увидела всё сама, пока я подбирал слова, и заготовленные полуправды умерли у меня во рту невостребованными. Со Зрящей, которая знала покойника в лицо, у меня оставалось два инструмента: правда и молчание. Молчание она бы тоже прочла.

— Я уже говорил, что он пришёл за мной на инициации. По приказу Кайзера. Он проиграл, а то, что от него осталось, я не отпустил. — Жуткая правда, но правда. — И да, подруга, отныне он мой раб.

Она сидела очень прямо и молчала, и я отдал ей это молчание целиком, не разбавляя. Внизу, в гнездовом ярусе, ворочалась побитая стая. За триста метров звучали отдалённые голоса егерей, занимающихся эвакуацией команд. А здесь, на бруствере, слепая девочка пересобирала мир, в котором её командир держит при себе душу их общего одноклассника, как держат породистого пса.

— Ты же не тот Алекс Доу, которого я знала? — спросила она наконец.

— Я единственный Алекс Доу, который закроет тебя от удара и поможет подняться, — сказал я и улыбнулся, потому что это была чистая правда и лучшая из всех, что у меня имелись. — Других в наличии нет. Разбирай, какой есть.

Она криво усмехнулась, чуть морщась от боли в ранах под бинтами, но по-настоящему.

— Пожалуй, я впервые слышу, чтобы слово «друг» выговаривали так странно.

— Остальным знать не нужно. Ничего из этого разговора.

— Даже Дэмиону?

— А он видел, как я забрал Райса, — усмехнулся я.

Она замерла на секунду. Я почти слышал, как в темноте под бинтами со щелчком встаёт на место ещё один кусок картины. Дэмион знал. И Дэмион остался: утром встал на кромку и простоял там весь день, зная, кто командует у него за спиной. Не берусь сказать, что она вывела из этого о Кроссе. Подозреваю, то же, что когда-то вывел я: есть люди, которых чужие мертвецы пугают меньше, чем чужое предательство.

— Кто ты, Алекс Доу?

Много раз она уже задавала мне этот вопрос. И каждый раз я отвечал слишком длинно, с придаточными: тот, кто очень хочет жить, и жить так, чтобы никто не смел трогать его близких. С тех пор формулировка усохла. Как усыхает всё, что таскаешь на себе каждый день.

— Человек, который хочет выжить.

Алиса кивнула и поднялась, держась за мой рукав, а потом спокойно ушла в свою нишу собирать вещи, а я остался сидеть на бруствере, и за плечом у меня стоял мёртвый одноклассник. Тряхнув головой, я усмехнулся: нет, не одноклассник — раб. Кажется, Линь Ша, ты слишком размяк в этом мире.

Утро пришло с егерскими свистками и командами интендантов, которые возвращали нам наше «ничего». Опечатанный ящик вскрыли при двух егерях под протокол: амулет-накопитель Эйры, мой нож и прочие важные и не очень штуки. Ладонь сжалась на рукояти ножа Давида, и впервые в этом мире я понял, что я возвращаюсь. Нож был лишь приятной игрушкой, не более. Двое суток я убивал когтями, которые всегда при мне, и старые привычки вновь проснулись, а этот нож пусть остаётся символом. Ведь именно им я должен буду вырезать сердце Кайзеру.

Хант ждал за КПП, там же, где провожал. Сигарета в углу рта была незажжённой и выглядела так, будто её жевали двое суток без перерыва. Он оглядел нас по очереди, всех пятерых, от бинтов Алисы до рукавов Дэмиона, натянутых на запястья, — и я не обольщался насчёт того, сколько он успел увидеть за эти пять секунд.

— Живые, — констатировал он. — Остальное потом.

Вся педагогика Ханта в двух словах.

Лекарская палатка встретила нас запахом лекарств и порядком того сорта, который наводят люди, знающие цену беспорядку. Кайра работала молча: Лину — размотать, осмотреть, замотать («швы грубые, но держат; сами шили?» — «сам» — «хм»), Эйру — зрачки, пульс, счёт от десяти в обратном порядке. Дэмион выставил руки рукавами вниз, и она не стала настаивать — только задержала на нём взгляд на полвдоха дольше положенного.

С Алисой она возилась дольше всех. Я стоял в трёх шагах и смотрел на её руки, потому что руки лекаря говорят о нём больше диплома.