class="p1">«Я не могу сейчас. Мне нужно время. Не жди меня».

Он ответил через минуту:

«Я буду ждать. Всегда. Когда будешь готова — я здесь».

Я смотрела на эти слова, и слёзы снова текли по щекам. Я хотела ответить. Хотела сказать, что люблю. Хотела сказать, что скучаю. Хотела сказать, что боюсь. Но не могла.

Я закрыла чат и убрала телефон.

Я не знала, сколько продлится это «время». Неделю? Месяц? Год? Я не знала. Я знала только, что не могу сейчас. Не могу быть счастливой, когда рядом есть те, кто потерял надежду. Не могу жить, когда другие не могут.

Может быть, это было неправильно. Может быть, это было глупо. Но я не могла иначе.

Я смотрела в окно на заходящее солнце и думала о том, что, возможно, я никогда не смогу быть счастливой. Не по-настоящему. Не до конца. И что, может быть, это моё наказание. За то, что осталась. За то, что не успела. За то, что жива.

А они — нет.

Или, может быть, живы. Я не знала. И это незнание было самым страшным.

Глава 16

После того разговора с Татьяной Ивановной прошла неделя. Неделя, которая растянулась в бесконечность. Я не видела Андрея. Мы не переписывались — я попросила его дать мне время, и он дал. Я знала, что он ждёт. Знала, что он рядом. Знала, что стоит мне позвонить, и он приедет. Но я не звонила. Не могла.

Я сидела на кухне, смотрела в окно на летний город и чувствовала, как внутри меня всё замерло. Не было той острой боли первых дней. Не было отчаянной надежды, которая сменялась отчаянием. Не было даже той вины, которая заставила меня оттолкнуть Андрея. Была только пустота. Тяжёлая, вязкая, бесконечная пустота.

Кристина смотрела на меня с тревогой, но ничего не говорила. Она знала, что бесполезно. Я была не здесь. Я была где-то далеко — в прошлом, которое нельзя вернуть, или в будущем, которого, возможно, никогда не будет.

— Оль, — сказала она в пятницу вечером. — Может, выйдешь? Погода хорошая. Солнце.

— Не хочу, — я покачала головой.

— Может, позвон...

— Не хочу, — повторила я.

Она вздохнула и ушла в свою комнату. Я осталась одна.

Я сидела и думала. О Татьяне Ивановне, о её словах, о её боли. О Маше, о Жене, о Даше. О том, как мы сидели в этом кафе полгода назад, пили кофе, строили планы. О том, как смеялись, спорили, мечтали. О том, как жизнь была простой и понятной. О том, как всё изменилось за одну ночь.

И о нём. Об Андрее.

О том, как он вошёл в мою жизнь — неожиданно, грубо, как та авария. О том, как он остался — вопреки всему, вопреки мне. О том, как он ждал. Как терпел. Как был рядом, когда я не хотела его видеть. Как ушёл, когда я попросила.

Я думала о нём, и внутри меня что-то дрожало. Там, в глубине, под слоем льда, который я намеренно нарастила за эту неделю, что-то ещё жило. Что-то, что я пыталась убить, но не могла.

В дверь позвонили.

Я не пошевелилась. Кристина вышла из комнаты, посмотрела на меня, пошла открывать.

— Оль, — сказала она через минуту. — Это Андрей.

Я замерла. Сердце, которое, казалось, перестало биться, вдруг ожило. Забилось где-то в горле.

— Я не хочу... — начала я.

— Он не уйдёт, — перебила Кристина. — Я его знаю. Он будет стоять там, пока ты не откроешь.

Я вышла в прихожую. Открыла дверь.

Он стоял на пороге. В джинсах, в светлой рубашке с закатанными рукавами, без пиджака, без пальто. Таким я его ещё не видела — простым, уставшим, очень человечным. Под глазами залегли тени, лицо было бледным, но глаза смотрели на меня с той же теплотой, что и всегда.

— Здравствуй, — сказал он.

— Здравствуй, — мой голос прозвучал глухо, чужим.

— Можно войти?

Я отступила, впуская его. Кристина, понятливая Кристина, взяла сумку и сказала:

— Я пойду к Инге. Позвони, если что.

Она вышла, и мы остались вдвоём.

Андрей прошёл на кухню, сел за стол. Я села напротив. Мы молчали. Тишина была тяжёлой, напряжённой, полной невысказанных слов.

— Ты не звонила, — сказал он наконец.

— Я просила время.

— Я дал. Неделю.

— Мне нужно больше.

— Сколько? — он посмотрел на меня. — Месяц? Год? Десять лет?

— Не знаю, — я отвела взгляд. — Я не знаю.

— Ольга, — он взял мою руку, и я не отдернула. — Я понимаю твою боль. Я понимаю, почему ты оттолкнула меня. Я понимаю, что ты чувствуешь вину. Но я не могу... я не могу просто ждать, не зная, ждёшь ли ты меня или уже отпустила.

— Я не отпустила, — я посмотрела на него. — Я просто... я не знаю, как быть.

— Как быть с чем?

— С ними, — я сжала его руку. — С её словами. С тем, что я чувствую. С тем, что я не имею права.

— Не имеешь права на что? — он смотрел на меня, и в его глазах была такая боль, что у меня сжалось сердце.

— На тебя, — я выдернула руку. — На счастье. На жизнь.

— Ольга, — он взял моё лицо в ладони, заставил смотреть на себя. — Послушай меня. Я не прошу тебя выбирать между прошлым и будущим. Я не прошу тебя забыть их. Я не прошу тебя перестать ждать. Я прошу только об одном.

— О чём? — я смотрела в его глаза, и слёзы снова подступали к горлу.

— Позволь мне быть рядом, — сказал он. — Не вместо них. Не вместо твоей боли. Не вместо твоей памяти. А вместе с ними. Вместе с твоей болью. Вместе с твоей надеждой. Просто... рядом.

Я смотрела на него, и слова застряли в горле. Он не просил меня выбирать. Не просил забыть. Не просил перестать ждать. Он просил только позволить ему быть рядом. Рядом с моей болью, с моей виной, с моей надеждой. Рядом со всем, что я есть.

— Я не знаю, как, — прошептала я. — Я не знаю, как быть с тобой, когда я... когда они...

— Никто не знает, как, — он улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что у меня перехватило дыхание. — Мы будем учиться. Вместе.

— А если у меня не получится? — я смотрела на него. — Если я никогда не смогу быть с тобой по-настоящему?

— Тогда мы будем так, — он пожал плечами. — Как есть. Я не требую от тебя «по-настоящему». Я прошу только того, что ты