Аббатство. Это был мой первый полный день без тебя, и к обеду я так стосковался, что умолял Генри отвести меня домой поскорее. Но вместо этого мы пошли в Сент-Джеймс-парк, а после ужина – в Театр Герцога на Линкольнс-Инн-Филдс, и дома оказались далеко за полночь. После дневного приключения я повзрослел на десять лет и, хоть убей, не понимал, как пересказать тебе всё. Впервые трапезничал вне дома, впервые побывал в театре и впервые попробовал бренди. Мы неделями говорили только о том дне, но я всё равно вспоминал мелочи, о которых забыл тебе рассказать. Думать о них было мучительно, и со временем я стал жалеть, что вообще отправился туда, о чём и сообщил Генри, поскольку казалось, что после того дня ты меня так и не нагонишь.

– Я вспоминаю наши разговоры, как будто это было на прошлой неделе, – сказала Анна. – Сколько раз я гадала, не позабыл ли ты. – Она вздохнула. – И я не нагнала! Как ни пыталась, так и не сложила историю целиком. Ужасная правда в том, что меня-то там не было!

Эбенезер со смехом её перебил:

– Святая Мария, я даже сейчас припоминаю кое-что, о чём не сказал! В тот день после ужина в какой-то таверне на Пэлл-Мэлл я полчаса просидел за столом один, пока Генри зачем-то был наверху… – Он умолк и зарделся, вдруг – через пятнадцать лет – сообразив, зачем, по всей вероятности, отправился наверх Генри Берлингейм. Однако Анна, к его облегчению, ничем не выказала понимания.

– Вино ударило мне в голову, и всё представлялось причудливым не меньше, чем я сам. Тогда-то я и сложил моё первое стихотворение, в уме. Небольшой катрен. Нет, должен признаться, что это не память меня подвела, я просто держал его в секрете – Бог знает, почему. Могу теперь прочесть:

Странные лица повсюду, ей-ей,

Не БОГ создавал их для мира людей,

А беспокойная шалунья…

Ба, забыл остальное. Святое сердце, – молвил он, с удовольствием, вознамерившись записать стишок в тетрадь, как только погрузится в карету, – и сколько лет с тех пор мы провели врозь! Какие потрясения и приключения выпали на долю каждого из нас, о чём не догадывается другой! И всё же жаль, что в тот день у тебя была лихорадка!

Анна покачала головой.

– У меня, Эбен, тоже был секрет, который знала миссис Твигг, и Генри о нём догадался, но только не вы с отцом. Я слегла не с лихорадкой, а с первыми месячными невзгодами! Тем утром я стала женщиной, и меня, как многих женщин, перекорёжило.

Эбенезер сжал её руку, не зная, что сказать. Настало время садиться в карету: лакеи с возницей занимались последними мелочами.

– Я долго тебя не увижу, – сказал он. – Верно, станешь солидной матроной с полудюжиной ребятишек!

– Только не я, – ответила Анна. – Меня ждёт участь миссис Твигг, когда она умрёт: старая дева-экономка.

– Ты соблазн для лучших представителей рода мужского! – фыркнул Эбенезер. – Сумей я найти тебе ровню, недолго бы оставался девственником или холостяком.

Он поцеловал её на прощание, засвидетельствовал почтение к отцу и нацелился в экипаж.

– Постой! – порывисто сказала Анна.

Эбенезер помедлил, не понимая её намерений. Сестра сняла с пальца серебряное кольцо с печаткой, хорошо знакомое поэту, так как оно было единственной памятной вещью от матери, которой близнецы никогда не видели; Эндрю купил его в ходе непродолжительного ухаживания, а через несколько лет подарил Анне. Через равные промежутки по печатке шли буквы «A N N E B», что означало Энн Бойер, его невесту, а в центре, пересечённая и объединённая перекладинкой, располагалась пара узорных «А», означавшая связь Энн и Эндрю. Законченная печатка выглядела так:

– Пожалуйста, возьми его, – молящим голосом произнесла Анна и задумчиво взглянула на кольцо. – Мне… хочется как-то изменить его значение… впрочем, неважно. Вот, позволь надеть. – Она поймала его левую руку и плавно вставила его мизинец в кольцо. – Обещай мне… – начала она, но не договорила.

Эбенезер рассмеялся и, чтобы покончить с неловкой ситуацией, пообещал привести Молден к процветанию, коль скоро её доля составляет крупную часть приданого.

Пора было ехать. Он ещё раз поцеловал сестру и сел в карету, выбрав место, откуда мог видеть Анну. В последнюю минуту напротив устроился субъект без парика – Питер Сэйер. Лакей захлопнул дверь и занял свою позицию – других пассажиров явно не предвиделось. Кучер хлестнул лошадей, Эбенезер помахал одинокой фигурке у двери почтовой станции – своей близняшке, и карета покатила прочь.

– Нелёгкое это дело, покидать любимую женщину, – завёл разговор Сэйер. – Наверное, ваша жена или возлюбленная?

– Ни то и ни другое, – вздохнул Эбенезер. – Это моя сестра-близнец, которую я увижу теперь Бог знает когда. – Он повернулся к спутнику. – Вы мой спаситель из лавки Бена Брэгга – мистер Сэйер, если не ошибаюсь?

На лице Сэйера написалась некоторая тревога.

– Ах, вы меня знаете?

– Только по имени, от Бена Брэгга. – поэт протянул руку. – Я Эбенезер Кук, следую в Мэриленд.

Его спутник настороженно ответил рукопожатием.

– Вы из Плимута, мистер Сэйер?

Тот всмотрелся в лицо попутчика и спросил:

– Вы правда не знаете полковника Питера Сэйера?..

– Да вроде нет, – неуверенно улыбнулся Эбенезер. – Я польщён вашим обществом, сэр.

– …Из графства Талбот в Мэриленде?

– Мэриленд! Мой Бог, какое странное совпадение!

– Не такое уж странное, – сказал Сэйер, – потому что первой отходит Флотилия Курильщиков. Все, кто сейчас следует в Плимут, наверняка направляются на плантации.

– Что ж, путешествие будет приятным. А графство Талбот далеко от Дорчестера?

– Право слово, сэр, вы насмехаетесь надо мной?! – вскричал Сэйер.

– Уверяю, что нет, я ничего не знаю о Мэриленде. Это мой первый визит с четырёхлетнего возраста.

Сэйер всё ещё смотрел недоверчиво.

– Мой дорогой друг, мы с вами соседи, и нас разделяет только Великий Чоптанк.

– Святые угодники, до чего же замечательно тесен мир! Вы обязаны как-нибудь навестить меня, сэр: я буду управлять нашими делами в Кук-Пойнте.

– И писать стихи, если я правильно расслышал мистера Брэгга.

Эбенезер покраснел.

– Да, собираюсь набросать пару строк, если сумею.

– Полно, оставьте вашу скромность, господин Лауреат! Брэгг рассказал о чести, которой вас удостоил лорд Балтимор.

– Ну, что до этого, то он, скорее всего, неправильно понял. Моя задача – написать Мэриленду панегирик, но я не стану лауреатом до того дня, пока Балтимор не вернёт себе провинцию.

– О каковом дне, полагаю, мечтаете вы и ваши друзья якобиты? – спросил Сэйер.

– Постойте! – встревожился Эбенезер. – Я лоялен, как и вы.

Сэйер коротко улыбнулся, но произнёс серьёзно: