– Вопиющая злокозненность и зависть! – вскричал Эбенезер. – Ты веришь этому?

– Боже упаси, сэр, не моё дело, каких убеждений вы придерживаетесь. Признаюсь, после слов Бетси я задался вопросом, не были ли все эти ночные стоны и завывания вашей схваткой с собственной совестью или каким-нибудь странным папистским обрядом, потому что знаю – у них таких выше крыши на каждый день. Но поистине, думаю-с, для него будет просто выгодной сделкой согласиться на суеверные клятвы, если таково условие получения должности. Всем нам рано или поздно приходится договариваться с миром. Всё имеет свою цену, а ваша была небольшой, ибо ни милорд Балтимор, ни любой другой иезуит не умеют читать в вашем сердце. Все, что от вас требуется – напевать ему его песенки, когда окажется рядом, а что до остального мира, то никого не касается ни пост, который вы занимаете, ни чего он вам стоил, ни кто вас на него назначил. Помалкивайте об этом, получайте жалование, а Папу и мир пошлите к чёрту.

– Создатель, да вы послушайте этого циника! – ответствовал Эбенезер. – Говорю же тебе, Бертран, я не заключал с лордом Балтимором никакой сделки, равно как не заключал никаких взаимовыгодных обменов. Сегодня утром я не больше папист, чем был на прошлой неделе, а что до жалованья, то моя должность не принесёт мне ни шиллинга.

– Это солиднейшая отговорка, если кто-нибудь спросит, – понимающе кивнул Бертран.

– Это всего лишь правда! И я настолько далёк от того, чтобы держать моё назначение в тайне, что собираюсь объявить о нём всем и каждому – с поправкой на скромность, конечно.

– Ах, боюсь, вы пожалеете об этом! – предостерёг Бертран. – Если сами расскажете о должности, то будет бесполезно отрицать, что вы перешли в паписты, дабы её заполучить. Мир верит тому, что ему нравится.

– И ничто его не влечёт, кроме клеветы, злобы и фантастических обвинений?

– Это не такая уж фантастическая история, – заметил Бертран, – хотя учтите, я не называю её правдивой. История больше творится тайными рукопожатиями, нежели сражениями, декларациями и воззваниями.

– Нет! – воспротивился Эбенезер. – Такие наветы – оружие посредственностей против талантов. Эти хлыщи из «Локетс» клевещут на меня ради самоутешения! Что же касается твоей циничной философии, которая усматривает заговор в любом продвижении по службе, то мне сдаётся, это принятие желаемого за действительное, та черта бытового ума, что приписывает всему миру те драмы и тёмные страсти, которых не обнаруживает в собственной деятельности.

– Вся эта философия выше моего понимания, – сказал Бертран. – Я знаю только то, что говорят.

– Папизм, воистину! Боже правый, меня тошнит от Лондона! Достань мой дорожный парик, Бертран, я больше не вынесу здесь ни дня!

– И куда вы отправитесь, сэр?

– В Плимут, к полуденной карете. Позаботишься упаковать и погрузить мои сундуки? Боже милостивый, как мне выдержать ещё хоть утро в этом порочном городе?

– Так скоро – и в Плимут, сэр? – переспросил Бертран.

– Чем скорее, тем лучше. Ты нашёл место?

– Боюсь, что нет, сэр. Моя Бетси говорит, что сезон неподходящий, а место нужно брать не первое попавшееся.

– Ах, ладно, невелика беда. Эти комнаты сняты до апреля, можешь свободно пользоваться. Жалованье выплачено вперёд, и я найду тебе ещё крону, если багаж поспеет к плимутской карете вовремя.

– Благодарю, сэр. Клянусь, мне не хотелось бы, чтобы вы ехали, но можете на меня положиться, ваше имущество будет погружено в карету. Пресвятая Мария, не скоро же я найду столь галантного господина!

– Хороший ты парень, Бертран, – улыбнулся Эбенезер. – Если бы не скудное довольствие, я взял бы тебя в Мэриленд.

– Ей-богу, сэр, кишка у меня тонка против медведей и дикарей! Уж пожалуйста, я останусь, и пусть моя Бетси утешает меня после потери вас.

– Тогда удачи, – сказал Эбенезер на выходе, – и пусть твой сын будет крепким малым. Сюда я не вернусь: собираюсь провести всё утро в поисках тетради для путешествия. Быть может, увижу тебя на почтовой станции.

– Всего вам доброго, сэр, и прощайте! – ответил Бертран.

Навет вероломных друзей раздражал, но он вылетел из головы, едва Эбенезер шагнул через порог. День был слишком хорош, настроение слишком приподнято, чтобы сильно переживать из-за обычной зависти. «Оставим мелкие мысли мелким умам», – сказал он себе и так перестал брать случившееся в расчёт.

Куда более важным было дело насущное: выбор и покупка тетради. Вчерашний превосходный образ, который он хотел увековечить для будущих поколений, успел изгладиться из памяти; сколько же других пролетели в его сознании за годы, как милые женщины через комнату, и сгинули навсегда? Такое впредь недопустимо. Пусть рифмоплёты и дилетанты пестуют ту беспечную плодовитость, которая глумится над записями и тетрадями: художник зрелый и целеустремлённый поступает иначе, он сохраняет каждую жемчужину, что исходит из материнского кладезя воображения, а на досуге просеивает каменья и отделяет алмазы крупные от тех, что помельче.

Он отправился в заведение некоего Бенджамина Брэгга, в «Знак Ворона» на Патерностер-роу – то был печатник, книготорговец и продавец канцелярских товаров, у которого исправно бывали и Эбенезер, и его товарищи. Лавка представляла собой координационный центр для литературных сплетен; сам Брэгг – нервозный человечек под сорок, с медовым голосом и ясноглазый, о котором ходили слухи, будто он содомит – знал в городе буквально каждого субъекта с литературными претензиями и, хотя был, в конечном счёте, обычным торговцем, его расположения искали многие. Эбенезер чувствовал себя там неуютно с момента первого представления владельцу и клиентуре несколькими годами раньше. До вчерашнего дня он неизменно придерживался, как минимум, двух мнений о собственном таланте, как и вообще обо всём: с одной стороны, был уверен (благодаря стольким экстазам до мурашек и стольким наплывам вдохновения!) в том, что благословлён величайшим со времён слепого Джона Мильтона[96] даром и обречён единолично взять литературу за ягодицы и поставить на дыбы; с другой стороны, он с той же убеждённостью (из-за стольких эпизодов уныния, часов бесплодной тупости и полного застоя!) считал, что и таланта лишён начисто, не говоря уж о гениальности – мямля, бестолочь, безмозглый позёр, подобный многим другим. Визиты же к Брэггу, чьи уравновешенные завсегдатаи в мгновение ока низводили Эбенезера до невнятного бормотания, исправно склоняли его к мнению второму, хотя в иных обстоятельствах он мог истолковать их сметливость к своему преимуществу. Так или иначе, Эбенезер привык скрывать смущение под маской застенчивости, и Брэгг вообще редко обращал на него внимание, потому его немалому удовлетворению послужило то, что на сей раз, когда он вошёл в лавку и осторожно попросил одного из учеников показать ему какие-никакие тетради, хозяин