Ну пообсуждают, и через неделю уже все о нас забудут., - я сжал её плечи, — Мы всё исправим, я тебе обещаю.

— Как? — в ее голосе была такая безнадежность, что у меня сжалось сердце, — Весь мир видел нас… видел меня…

— И что они увидели? Что я занимался любовью с женщиной, которую хочу? Это не преступление, Даша. А то, что они назвали нас «братом и сестрой» — это ложь, ты же сама это знаешь. И мы это для всех опровергнем.

Она покачала головой.

— Это бесполезно. Грязь уже прилипла.

— Тогда мы её смоем, — сказал я жёстко, — А потом заставим их захлебнуться своей же грязью. Ты мне веришь?

Она молчала, глядя на меня своими огромными, полными боли глазами.

— Я не знаю, Максим, но я так боюсь.

— Не бойся, — я поцеловал ее в лоб, — Пока я рядом, тебе нечего бояться, я со всеми разберусь. А сейчас тебе нужно поспать.

Я помог ей лечь и укрыл пледом.

Даша почти сразу уснула, а я сидел рядом, держал её за руку, и чувствовал, как во мне закипает новая, холодная, расчетливая ярость.

Они хотели войны? Они её получат. Они хотели грязи? Я утоплю их в ней. Они хотели унизить нас? Я уничтожу их.

Они ответят за каждую её слезинку, за каждый щелчок затвора.

Это уже стало личным. Очень, блядь, личным. И я не успокоюсь, пока не разберусь с этой ситуацией.

Я подошёл к окну. Москва жила своей жизнью, не замечая нашей маленькой трагедии, но я знал, что для меня скоро всё изменится. Сегодня в этом городе говорят обо мне, но я скоро заставлю этот город говорить о падении Игоря Козлова.

Я достал телефон и набрал номер, который не использовал уже много лет.

— Алло, — раздался в трубке хриплый, знакомый голос.

— Стас, это Полонский. У меня для тебя работа. Грязная. И я очень хорошо плачу.

Глава 27

Следующие несколько дней превратились в какой-то, блядь, сюрреалистический марафон.

Мой кабинет, тот самый, что недавно стал местом преступления и ареной для страсти, теперь больше напоминал бункер во время третьей мировой. На столе, где ещё остались невидимые отпечатки наших тел, теперь громоздились стопки отчётов, распечатки из телеграм-каналов и фотографии Оливии Козловой в самых нелепых и компрометирующих позах, которые только смогли нарыть мои люди. Месть, как говорят, это блюдо, которое подают холодным. Так вот, я собирался подать Козловым такой, сука, ледяной десерт, чтобы они до конца своих дней икали.

Я вызвал Стаса.

Стас был из той породы людей, которых не найдёшь в «Форбс», но чьи номера телефонов хранят, как зеницу ока. Бывший спец, списанный за «излишнюю жестокость», он теперь занимался тем, что решал проблемы. Тихо, эффективно и очень, блядь, грязно.

— Привет, Макс, — сказал он, без стука входя в мой кабинет и плюхаясь в кресло напротив. Он выглядел как обычно: помятый, небритый, с циничным прищуром глаз, которые видели слишком много дерьма в этой жизни, — Давно не виделись. Судя по новостям, у тебя тут весело. «Скандальная страсть»… красиво звучит, поэтично. Кто придумал?

— Заткнись, Стас, — отрезал я, кидая ему на стол папку, — Мне вся нужна информация на Игоря Козлова и его дочурку. Счета, любовницы, тайные встречи, наркотики, незаконные сделки. Мне нужно всё, чем можно будет прижать этого ублюдка к ногтю так, чтобы он, сука, заскулил.

Стас лениво открыл папку, пробежался глазами по фотографиям.

— Козлов… Старая гвардия. Хитрый лис. Думаешь, он оставил следы?

— Все оставляют следы, Стас. Особенно такие самодовольные мудаки, как он. Он думает, что выиграл. Думает, что загнал меня в угол. Я хочу, чтобы он понял, как сильно, блядь, он ошибся.

Стас усмехнулся.

— За это и люблю твою семью. Вы, Полонские, когда злитесь, становитесь очень, блядь, креативными. Ладно, будет тебе информация, и на папашу, и на дочурку. Говорят, она любит отрываться в закрытых клубах, и не только с сексом.

— Вот это мне и нужно, — кивнул я, — Особенно это. У неё скоро день рождения, я хочу сделать ей незабываемый подарок.

* * *

Пока мои церберы рыли землю, я пытался навести порядок в своей собственной жизни, точнее, в жизни Даши. Этот скандал ударил по ней сильнее, чем по мне. Я видел, как она осунулась, как потускнели её глаза. Она перестала улыбаться, ходила по дому, как тень, и вздрагивала от каждого звонка.

— Так, всё, хватит, — сказал я ей однажды вечером, когда застал её в библиотеке, тупо смотрящей в одну точку, — Собирайся.

— Куда? — она посмотрела на меня пустым взглядом.

— Куда-нибудь. Поужинаем в каком-нибудь месте, где нет ни одного, блядь, журналиста. И где подают нормальную еду, а не твои пельмени.

Она слабо улыбнулась. Первая улыбка за несколько дней.

— У тебя есть такое место?

— У меня всё есть, Даша. Собирайся. Жду через полчаса внизу.

Я отвёз её в небольшой, закрытый ресторанчик на Патриарших, где меня знали только по имени и никогда не задавали лишних вопросов. Мы сидели в отдельном кабинете, и я смотрел, как она медленно, почти через силу, ест.

Ты должна вернуться к нормальной жизни, сказал я, наливая ей вина.

Нормальной? она усмехнулась, — Максим, какая, к чёрту, нормальная жизнь? Мои фотографии облетели весь мир. В университете на меня смотрят, как на прокаженную. Моя подруга Катя звонит по десять раз на дню, но я не беру трубку, потому что не знаю, что ей сказать.

— А ты скажи ей правду, — я посмотрел ей в глаза, — Скажи, что твой сводный брат — мудак, который втянул тебя в свои разборки. Скажи, что она может приехать к нам в гости, и привезти пельменей. Я разрешаю.

Она удивлённо посмотрела на меня.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно. Тебе нужно общение, Даша. Тебе нужно отвлечься. Ходи в универ, встречайся с подругой, живи, а с этим дерьмом разберусь я. Это моя война.

Она молчала, глядя на меня. В её глазах снова зажёгся тот самый огонёк, который я так любил.

— Наша война, Максим. Наша.

И, чёрт возьми, она была права.

На следующий день Даша пошла в университет. Я отправил с ней двух охранников, которые слились с толпой, но я знал, что они рядом. Вечером она вернулась уставшая, но… живая.

— Ну что, как прошло? — спросил я, встречая её в холле.

— Нормально, — она пожала плечами, — Косые взгляды, шёпот за спиной. Одна особо одарённая особа спросила, не собираюсь ли я соблазнить декана на рабочем столе.

— И что ты ответила? — я напрягся.