это с помощью весьма дорогостоящего эксперимента. Будучи уверенным в своей гипотезе, что поведением человека всецело управляла присвоенная ему свыше ролевая модель, он провёл этот эксперимент.

Результаты оказались пугающими. Охранники издевались над заключёнными, устраивали дедовщину, и, если верить Зимбардо, эксперимент зашёл настолько далеко, что его пришлось остановить досрочно.

Впоследствии Стэнфордский тюремный эксперимент стал надолго классикой в учебниках по социологии, поведенческой психологии и психоанализа. На основе результатов экспериментов даже сняли несколько фильмов. Надо отметить, весьма неплохого качества.

Но была одна маленькая неувязочка во всём этом эксперименте. Бунт, вспыхнувший на второй день эксперимента. Притом, что сам эксперимент должен был продолжаться две недели.

Неужели за один день группа людей, которые отыгрывали охранников, решили настолько рьяно отыграть свои роли? Неужели за один день мог вспыхнуть бунт среди заключённых?

Интуиция подсказывала мне, что нет. Слишком мало времени, слишком мало консолидации и коммуникации между участниками, слишком мало всего.

Впоследствии, когда я уже интересовался этим экспериментом куда более глубоко, я нашёл не только результаты, но и отзывы участников. Оказалось, что Зимбардо попросту приукрасил происходящие события. Причём, приукрасил ― это мягко сказано.

Участникам было настолько нестерпимо скучно играть эти роли, что они начали создавать фейковые конфликты. Зимбардо их принял за реальные. Ну или выдал за реальные. Тут уж мы правды не узнаем.

По итогу эксперимент был закрыт не потому, что он вышел из од контроля. А потому что он оказался чудовищно дорогим. И продолжать его в течение двух недель без каких-то серьёзных видимых результатов было нецелесообразно.

По крайней мере, именно к таким выводам пришёл я, когда изучил этот вопрос глубинно.

И да, в нашей текущей программе не было ни слова про этот эксперимент. Но я чувствовал себя настолько уверенно, что, как говорится, Остапа понесло.

― Подождите, ― нахмурился Поваренко, ― но этого нет в нашей программе. Тем более, этот эксперимент достаточно неэтичный, его упоминание в вузе ― нежелательно. Откуда вы вообще узнали про этот эксперимент?

И тут я понял, что сказанул лишнего.

― В библиотеке случайно нашёл газетную или журнальную вырезку. Старый выпуск. Пятилетней давности или более.

Я сглотнул. Внезапно всё могло оказаться на волоске только из-за того, что я решил сумничать.

― А вы сможете мне потом эту вырезку найти и показать? Это нужно обязательно осветить в деканате. Проблема серьёзная. Стэнфордский тюремный эксперимент ― неоднозначен. Хотя, ― он повернулся к аудитории, ― вы, как будущие учёные, должны иметь представление и о подобных экспериментах.

Он вздохнул, посмотрел на меня, слегка прищурившись.

― Продолжайте, Дмитрий, интересно, что ещё такого в вашей голове завалялось? Я, признаться, не ожидал услышать про этот эксперимент из уст студента кафедры социологии и психологии управления.

Я набрал полную грудь воздуха. Кажется, пронесло. Поваренко выглядел, как очень лояльный и адекватный преподаватель. У меня уже даже не было сомнений, что он мне в итоге поставит автомат. До того момента, как я начал говорить про конструкцию вопроса и интерпретацию ответа.

― Казалось бы, для социологических измерений один из лучших вариантов сбора информации ― это открытые вопросы, где ответ ― это чистая информационная эссенция, позволяющая получить полноценную картину иссле…

― Стоп! ― резко сказал он. ― Вы серьёзно?

― Что именно?

― Открытые вопросы ― это лучшая форма?

― Я хотел бы завершить мысль.

― Нет, подождите, нам надо с этим разобраться. Если вы действительно так считаете ― это может стать грубейшей ошибкой, которая ставит крест на вашем автомате.

И тут я напрягся. Меня подвела моя говорливость, моё желание выпендриться. Как преподаватель, я любил себя развлекать на лекциях в прошлой жизни. Шёл на самые разные ухищрения, в том числе и путал студентов, давая им очень противоречивую информацию. Чтобы потом посмотреть, как они будут выкручиваться на экзамене или зачёте.

Увы, как студент, я не имел права это делать по той лишь причине, что мог вызвать вот такую неоднозначную реакцию.

Но из-за своего природного упрямства и упёртости, я попросту не мог взять и подстроиться под линию преподавателя. Я хотел бы, но чувствовал такое внутреннее негодование, что не мог себя пересилить.

― Вы меня перебиваете на середине слова, делаете вывод, основываясь на неполных данных и говорите, что это ставит крест на моём автомате? Не вы ли говорили до этого, что у вас нет задачи меня завалить? Или правила игры резко поменялись?

Так разговаривать с преподавателем не следовало. И всё же, я это сказал. И на лбу вновь проступила испарина. Чёрт. Это мне аукнется прям здесь и прямо сейчас. Хоть я и получил удовлетворение от того, что отстоял свои границы, мне придётся сдавать чёртов экзамен со всеми на общих условиях.

А к лету, у меня из головы уже будет всё вытеснено другими предметами. Это станет очередной дополнительной нагрузкой, а значит, я сам себе усложнил жизнь здесь и сейчас.

Аудитория замерла, но внезапно с дальних парт послышался голос того самого двоечника.

― Подтверждаю! Так и было, ― заорал он, ― Евгений Викторович, вы даже учебник предлагали ему взять с собой, ежели он допустит пару ошибок, вы не станете его валить. Было же? Ну было же?

Последние две фразы были обращены к аудитории. И студенты внезапно расшевелились и начали поддакивать двоечнику. Всюду слышалось гулкое неодобрение действий преподавателя.

И надо сказать, это возымело свой эффект. Поваренко занервничал, начал поправлять очки и поднял руку.

― Так, ну всё хватит! ― произнёс он. ― Тишина! Иначе все будете сдавать экзамен по два раза.

Эта фраза меня напрягла, но я не подавал виду.

Он повернулся ко мне.

― Поршнев, не кажется ли вам, что вы слегка не соблюдаете субординацию? ― его голос едва дрогнул, но я уловил это дрожание.

Ему нужно было сохранить своё лицо. Ибо репутация преподавателя среди студентов ― это всё. Особенно в 1980-м году. Он не мог просто так со всеми согласиться, но и чувствовал собственную оплошность в данном вопросе. Поэтому решил разрулить так, чтобы никто не пострадал.

Я подыграл ему.

― Виноват, вырвалось, ― я кашлянул в кулак, ― но и вы меня поймите, я готовился не одну ночь. И я действительно знаю предмет. Не на отлично. А на отлично с плюсом. Была бы оценка в виде десятки, я бы смел рассчитывать на двенадцать. И я, полагаю, вы убедились в этом. Ведь я пересказываю ваш собственный учебник на протяжении пятидесяти минут. Скажите, я ориентируюсь в вопросе,