вот вам в подарочек, Ляксандр Ляксеич, — пропела тетка. — Нам бы вы леску достать пособили. Сын-то отделяется, строиться собирается…

— Вон! — краснея до лиловости, крикнул дядя Саша. — Чтобы я тебя сейчас вместе с бараном в милицию не сдал! Вон!

Он схватил испуганную тетку за локоть, барана за крутой рог и вытолкал их на улицу.

Земли в нашем районе подзолистые. Поздно наступает тепло. Зато рано приходят седые осенние заморозки. Испокон веку сеяли в наших краях горох, пшеницу, рожь, свес, просо, вику, гречиху. А тут из области пришло указание сажать кукурузу.

Примерно раз в месяц устраивались радиопереклички. Все районное начальство уходило в радиорубку переговариваться с областным начальством, отчитываться, выслушивать указания. Как-то раз дядя Саша взял меня с собой, но сразу же в начале «разъяснительной» речи председателя областного исполкома вывел из комнаты и сказал:

— Побегай пока. Поиграй с ребятишками…

Ночью меня разбудил быстрый шепот мамы. Я спал в горнице на кушетке, а они за тонкой перегородкой в спаленке. Мама кричала шепотом и от этого становилось страшно. Из окна на пол падали белые лунные блики. Громко вскрикивали грачи на черных липах. Шарил за окном по кустам ветер, и казалось, что это и не ветер вовсе, а кто-то огромный и легкий бегает там за тонким слабым стеклом.

— Вечно тебе больше всех надо, — шептала мама. — Зачем ты полез со своим мнением? Ну, зачем? Скажи, что тебе больше другого надо, аль ты давно взбучку не получал?

— Взбучки я не боюсь, — ответил дядя Саша печальным, каким-то тусклым голосом и продолжал: — Ты, Лель, не буянь. Не кипятись ты, Христа ради! Я же о себе, что ли, пекусь. Я же член партии и должен говорить свою точку смело. Ну, не сеяли кукурузу у нас никогда и сеять не будут. У нас же овсы — хороши. Луга заливные. А то привезли проволоку — сейчас квадратно-гнездовым методом и все. А кто у нас умеет? А главное — прошибить мужика верой надо. А кто же приказом да указом-то дело делает?

— Ну, ведь не докажешь ты никому ничего, а неприятностей наживешь…

— Может, и не наживу, — неуверенно возразил дядя Саша. Он отлично понимал, что наживет неприятности и немалые.

— Прошу тебя, если любишь меня, не лезь ты в это дело, — горячо зашептала мама. — Любишь ты меня? Ну, скажи — любишь?

— Ох, Леля, ты же знаешь, что люблю, как самого себя и даже сильнее. Ради тебя ведь на все могу пойти…

— Ну, так промолчи завтра на совещании ради меня, — попросила мама.

Дядя Саша долго не отвечал. Я представил себе, как он лежит, положив одну руку под голову, а другой обнимая маму за плечи, как он шмыгает, смешно поводя кончиком длинного острого носа. Я ждал, что он скажет, еще не понимая всего смысла происходящего, но чувствуя, что от его ответа зависит многое.

— Нет, Леля, не могу смолчать, — выдавил дядя Саша. — Даже ради тебя. Ведь мир страдает…

— А говоришь — любишь, — заплакала мама. — Не меня, а мир ты любишь. Не знаю только, чем он тебе, мир-то твой, тебе отплатит…

— Люблю я тебя, Леля, сильно, сказать только словами не могу, как сильно!

— Тише, — прошептала мама. — Вальку разбудишь…

Они больше не разговаривали. Но я долго еще не мог заснуть. Приподнявшись на локте, я выглянул в окно. В лунном свете четко вырисовалась колокольня со снесенной крышей и разломанными башенками. Как огромные свечи светились шесть колонн, подпирающих портал. На нем еще ясно проступали лучи и в центре слово — «БОГ». Больше ничего не было видно, но я знал, что у башенок растут две маленькие березки, а у длинных плоских ступенек чернеет столбик колокольного языка. В революцию сбрасывали колокола, и огромный язык так глубоко вонзился в землю, что вытащить его не было никаких сил.

Мне всегда что-то нравилось в одиночестве гостиничных номеров. Может быть, грусть и отрешенность от всего привычного и постоянного? И еще надежды на то, что с тобой случится наконец необыкновенное. А что может случиться с нами? В наш век ультраделовых людей, точного расчета, НТР и сангигиены. Но необыкновенное все-таки иногда случается и поэтому мы не устаем ждать. Мне, например, всегда кажется, что это случится именно тогда, когда я в чужом городе.

Я скосил глаза и увидел на письменном столе среди прочитанных газет и журналов тетрадь с рассказом стюардессы. Я отвернулся к стенке. Мне не хотелось сейчас думать о чужой любви, удачной или неудачной она была. Я был полон собственным чувством до краев, и оно выплескивалось из меня воспоминаниями, отдельными картинами, порой стройными и яркими, а порой бессвязными и отрывочными, как стертая и пожелтевшая от времени фотография, но и в бессвязности была своя логика и подспудная мысль.

Пароход подошел к Васильсурску рано утром. Высокий откос, кончающийся крутым, желтым от глины обрывом, светился под лучами солнца. Крыши домов весело выглядывали из-за ярко-зеленых яблонь. По крутым спускам поднимались люди. Я много раз видел эту картину, но в это утро увидел все как-то по-новому, словно впервые. Меня как будто полоснуло по сердцу, и стало больно, и сладко, и грустно.

— Ена, я все вижу как-то по-другому, когда с тобой, — сказал я. — Мне кажется, что этой деревни я и не видел никогда…

Она засмеялась.

— А я ночью проснулась от топота. Ты спал. Слышу, внизу кто-то кричит: — «Разнежье!» Потом затопали по палубе ноги. Кто-то громко закричал, зашипело что-то, звякнул колокол. И все это было так прекрасно… Я уверена — запомню эту ночь на всю жизнь…

— Разбудила бы меня…

— Нет, — она быстро и внимательно взглянула на меня. — Нет, я знала, что будить тебя не надо…

«Рылеев» сбавлял скорость и разворачивался, заходя против течения. На дебаркадере, готовясь к его приему, бегали парни в закатанных выше колен брюках и в выцветших тельняшках.

— Чалку! Чалку давай! — кричал один таким отчаянным голосом, как-будто свершалось что-то совершенно необычное и сложное. Выпущенный невидимой рукой, с нижней палубы полетел на дебаркадер тонкий черный конец с утолщением на конце. Это и была чалка. Один из парней