Если к началу горной тропы я вернулся с небольшой сухостью в горле и вопросом, откуда в недавно созданном теле запасы влаги и тонкий слой жира — то к середине подъёма я с двух ног переместился на четвереньки. Болело абсолютно всё тело. А когда ладони коснулись входной пещеры — я едва передвигался от усталости. Болела каждая мышца, перед глазами летали чёрные мушки, хотелось доползти до тёплой пещеры и завалиться спать — но я не мог потерять оставшиеся крохи дня. Следовало работать, но сперва передохнув. Как раз время заглянуть в лог-файл: вдруг он оклемался. Лог.

Как же мне всё понятно: и смысл жизни, и как пнуть бабочку так, чтобы на другой стороне планеты случился ураган. Какого лешего происходит с лог-файлом? «Система» заболела? Нет, если плохо «системе», значит — плохо вообще всему мирозданию.

Что с моим именем, и кто его не назначил? При нарождении мама дала мне имя и она же, по логике — назначила его. Я — Сиалонус, Дитя Мёртвой Луны, ведь я родился изначально мёртвым, а по небу плыла полная луна. Думаю, проблема с именем связана с формой тела. Даже приписка появилась, что сейчас я в теле Кта’сат. Это слово звучит сложно, другое дело — ящеролюд. Хотя, тот равнинный эльф их называл по-другому и проще — ксатами. И, вообще: почему Кта’сат, а не ящеролюд? Возможно, драконы прозвали своих последователей ящеролюдами из-за того, что превращались в их тела. Раз дракон — это большая ящерица, то и воплотившись в двуногого он всё равно останется ящерицей. В принципе — логично.

В прошлом мире никаких «классов» не было, но мама и об этом рассказывала немного. У каждого разумного может быть класс, но слабый телом не может быть воином, а слабый духом — магом. Скорее всего, это и есть те самые условия получения.

И, конечно же — я «осквернён». Кто бы мог подумать, что это передастся и на форму ящеролюда? Надеюсь, что изменения коснулись только внутреннего ощущение «ман». Но у меня появились рваные шрамы, похожие на шрамы в моей истинной форме от падения с водопада и от ударов об камни. Ими покрыта вся грудь и нижняя часть шеи. Но если шрамы передались форме ящеролюда, то почему руки целы?

Много непонятного, но остальное лучше обдумать потом. Пора приступить к работе. Вот только обувь нужна не только для спуска к плато. Того маленького леса на востоке не существовало двадцать пять лет назад, есть надежда на такие же изменения у южного склона горы, поэтому нужно подняться к вершине горы. И хоть я не знаю, как плести корзины или прочее, но у меня есть знания о фабричном плетении канатов из стальной проволоки. Взять пучок травы, длинной от щиколотки до колена — и связать в кольцо. Расположив узел с краю, прокручивать один край кольца по часовой стрелке, а другой — против, пока не получится травяная скручёнка длиною в ладонь.

Солнце практически село, когда травяных скручёнок хватало на подошвы обоих сандалий, но сделать их я уже не мог — света не хватало. Мир виделся в вечерних полутонах, а от усталости частенько подступала зевота. Пришлось отложить всё на завтра. Но пройдя во внутреннюю пещеру я аж замер. Там, как и во входной, у камней и стен потускнели цвета, но их очертания видны. Без труда определялся переход пола и стены, и где лежал тот или иной камень.

Я долго стоял неподвижным и шокированным голым мяньяком-эксгибиционистом, с чёрным плащом на плечах, каменным ножом в одной руке и стопкой травяных скручёнок в другой. Лишь потом осознал, что пещера сама себя освещает. И без разницы, что в пещере вообще ничего не светилось: нечего забивать голову вопросами, на которые не найти ответа.

Уснуть я не смог, несмотря на постоянную зевоту и тотальную усталость. Да и я забыл, как спать. Казалось бы, что может быть естественней, чем закрыть глаза и уснуть? Да что угодно, только не в моей ситуации. Я решил пройтись до входной пещеры, отвлечься и успокоиться — но там ещё больше разнервничался. Вместо кромешной тьмы на улице был вечер с его приглушёнными тонами, а на усыпанном звёздами небе таращил свою рога полумесяц.

К лежанке я вернулся в ещё большем смятении, вообще не понимая происходящего. Я медленно лёг и прикрыл лицо морщинистыми руками. И глубоко задышал.

Старательно удерживаемые чувства накатывали на сознание огромными волнами. Ком встал в горле, глаза увлажнились. Я как мог держался, повторяя, что эмоции убьют меня раньше, чем закончится этот чёртов год. Убьют раньше, чем я воплощусь обратно в истинную форму и воссоединюсь с сестрёнкой и мамой.

Эти два светлых образа тараном пробили все перегородки. Слёзы покатились по щекам, я крепко сжал зубы, чтобы не заорать. Лишь лежал, прикрыв лицо руками и думая о семье.

Я думал о маме, как она ждала меня всё это время. Как извела себя и всё летала вокруг острова, ожидая знакомый силуэт на горизонте. Что прилетит её сын и семья воссоединится. И те годы, проведённые в спячке — как они отразились на Ликуре? Что чувствовало её сердце, когда прошли все сроки, а я так и не появился? Что она думала? Она уже похоронила меня, или всё тешит себя надеждой?

Я думал о сестрёнке, как она не находила себе места и каждый день доставала маму одними и теми же вопросами: где братик, его уже видно, это он летит, поищем его? Как Калиса всё время предлагала маме полететь и поискать меня, а если не найдёт — то поищет ещё раз, но только внимательно. Что она думала, когда проснулась и не обнаружила меня? Ждёт ли она меня и надеется, что я вернусь и мы воссоединимся?

И, теперь, что они обе будут делать? Полетят к ящеролюдам в надежде, что именно они нашли меня? Отправятся в нашу пещеру надеясь, что я где-то там или в заброшенном городе? Или останутся на острове, лелея надежду на моё скорое возвращение?

* * *

Утро наступило так же внезапно, как и накативший сон. В горле першило, в уголках глаз покалывало от кристалликов соли, а голова казалась дырявым горшком. А ещё нещадно болели ноги. Так сильно сводило мышцы, что пришлось опираться на стену, чтобы добраться до входной пещеры. Руки мелко дрожали, а из поясницы словно