class="p1">– Я убежден, что он вас от него отговаривал, – продолжил преподобный дознаватель.

Мистер Хардинг не мог этого отрицать.

– Я убежден, что сэр Абрахам рекомендовал вам посоветоваться с друзьями.

И с этим утверждением мистер Хардинг вынужден был согласиться.

– Тогда ваша угроза уйти в отставку ничего не стоит, и мы возвращаемся к тому, с чего начали.

Мистер Хардинг стоял на ковре, беспокойно переступая с ноги на ногу. Он не ответил на последнюю фразу архидьякона, ибо думал главным образом, как бы улизнуть в спальню. В то, что его отставка дело окончательно решенное, сомнений у него не было. Смотритель знал свою слабость, свою привычку уступать, как знал и то, что не уступит и не пойдет против требований совести после того, как специально приехал в Лондон объявить об уходе. Он ничуть не сомневался в своем решении, но очень сильно сомневался в способности отстоять это решение перед зятем.

– Сьюзен, ты, наверное, очень устала, – сказал он. – Не хочешь ли пойти спать?

Однако Сьюзен не хотела уходить раньше мужа. Она сильно подозревала, что если уйти, папу начнут стращать. И она ничуть не утомилась – по крайней мере, таковы были ее слова.

Архидьякон расхаживал взад и вперед по комнате, движениями головы выражая, что думает о неразумии тестя.

– Почему, – проговорил он наконец, и ангелы бы залились краской стыда от укоризны в его голосе, – почему вы уехали из Барчестера так внезапно? Почему предприняли такой шаг, не известив нас, после того, что обещали во дворце?

Смотритель повесил голову и не ответил. Он не смел открыто признать, что хотел ускользнуть от зятя, а юлить и оправдываться не хотел.

– Папа устал с тобой спорить, – сказала архидьяконша.

Ее муж еще раз прошелся по комнате и вновь проговорил: «Боже великий!», на сей раз очень тихим, но по-прежнему слышным шепотом.

– Я, наверное, пойду спать, – промолвил смотритель, беря подсвечник.

– По крайней мере вы пообещаете не предпринимать больше никаких шагов, не посоветовавшись, – сказал архидьякон.

Мистер Хардинг не ответил, только медленно пошел зажигать свечу.

– Разумеется, – продолжил архидьякон, – ваше заявление сэру Абрахаму ничего не значит. Ну же, смотритель, пообещайте мне не делать ничего опрометчивого. Дело, как вы видите, улажено почти без хлопот и затрат. Болда вынудили отозвать иск, и теперь все, что от вас требуется, – тихо оставаться в богадельне.

Мистер Хардинг по-прежнему не отвечал, лишь кротко глядел зятю в лицо.

Архидьякон думал, что знает тестя, но он ошибался. Он думал, будто уже убедил колеблющегося человека отказаться от своего замысла.

– Давайте же, пообещайте Сьюзен не думать больше об отставке.

Смотритель глянул на дочь, думая, возможно, что раз Элинор его поддерживает, то мнение другой дочери не так и важно.

– Папа, – сказала Сьюзен, – безумием было бы отказаться от места. На что ты будешь жить?

– Бог, дающий пищу птенцам ворона, позаботится и обо мне[71], – ответил мистер Хардинг с улыбкой, как будто не желал обидеть собеседников, цитируя Писание чересчур серьезно.

– Пфу! – фыркнул архидьякон, быстро поворачиваясь. – Если бы во́роны постоянно отказывались от предлагаемой пищи, их бы не кормили.

Священники обычно не любят, когда им возражают цитатами из Писания: они чувствуют себя оскорбленными, как врач, которому старуха советует любимое домашнее средство, или адвокат, которого профан пытается осадить юридической формулировкой.

– У меня будет приход в Крэбтри, – робко промолвил смотритель.

– Восемьдесят фунтов в год! – фыркнул архидьякон.

– И место регента, – сказал тесть.

– Оно прилагается к смотрительскому, – ответил зять.

Мистер Хардинг был готов оспорить это утверждение и начал говорить, но доктор Грантли его перебил:

– Мой дорогой смотритель, все это чепуха. Восемьдесят фунтов в год или сто шестьдесят – не велика разница. Вы не сможете на них прожить, и вы не вправе губить будущность Элинор. Да вы и не можете уйти в отставку: епископ ее не примет. Все улажено. Нам надо лишь пресечь всякую лишнюю шумиху, не допустить новых газетных статей.

– Именно этого я и хочу, – сказал смотритель.

– И чтобы их не допустить, – продолжил его собеседник, – надо исключить всякие слухи о вашем уходе.

– Но я ухожу, – ответил смотритель очень, очень кротко.

– Боже великий! Сьюзен, дорогая, что мне ему сказать?

– Папа, – проговорила миссис Грантли, вставая и беря отца под руку, – что будет с Элинор, если ты откажешься от дохода?

Горячие слезы стояли в глазах мистера Хардинга, когда он смотрел на замужнюю дочь. Почему богатая старшая сестра предрекает нищету младшей? Он думал о чем-то таком, но вслух этого не сказал. Потом он подумал о пеликане, кормящем птенцов собственной кровью, но и об этом говорить не стал. И наконец ему вспомнилось, что Элинор ждет дома и что ей не терпится поздравить его с избавлением от всех напастей.

– Подумай об Элинор, папа, – сказала миссис Грантли.

– Я о ней думаю, – ответил отец.

– И ты не совершишь это безрассудство? – Миссис Грантли почти утратила свое обычное невозмутимое спокойствие.

– Правильный поступок не может быть безрассудством, – промолвил он. – Я безусловно откажусь от места смотрителя.

– Тогда, мистер Хардинг, впереди у вас только разорение, – объявил архидьякон, окончательно выведенный из себя. – Разорение для вас и для Элинор. Как вы намерены оплатить колоссальные издержки по делу?

Миссис Грантли предположила, что, поскольку иск отозван, издержки будут невелики.

– Как же, как же, моя дорогая, – ответил ее муж. – Беседовать по ночам с генеральным атторнеем – удовольствие недешевое, но, разумеется, твой отец об этом не подумал.

– Я продам мебель, – сказал смотритель.

– Мебель! – провозгласил доктор Грантли с издевкой.

– Полно, архидьякон, – сказала его жена, – об этом сейчас думать не стоит. Ты ведь и не ждал, что папа возьмет расходы на себя.

– Такое безрассудство вывело бы из себя Иова, – заявил архидьякон, стремительно расхаживая по комнате. – Твой отец, как дитя. Восемьсот фунтов в год! Восемьсот восемьдесят с домом, и никаких забот! Самое место для него. И отказаться от всего, потому что какой-то мерзавец тиснул газетную статейку! Что ж, я выполнил свой долг. Коли он желает разорить собственную дочь, я ничего поделать не могу. – И архидьякон застыл у камина, глядя на свое отражение в тусклом зеркале над каменной полкой.

С минуту длилось молчание, затем смотритель, поняв, что продолжения не последует, зажег свечу и тихонько проговорил:

– Доброй ночи.

– Доброй ночи, папа, – ответила архидьяконша.

Смотритель вышел, но, закрывая за собой дверь, он услышал такое знакомое восклицание – более медленное, тихое, более грозное, чем обычно: «Боже великий!»

Глава XIX

Смотритель подает в отставку

Все трое встретились за завтраком – безрадостным и скудным, совсем