Я положил их на стол. Взял нож, обухом раздробил оба на мелкие фрагменты. Потом ладонью перетёр в пыль на доске — чёрная, мелкая, как сажа, но зернистая. Активированного угля из неё не получится, но пористая структура древесного угля и без того работает как губка. Площадь поверхности у этих кусков достаточная, чтобы связать часть токсинов.

Ссыпал в плошку. Залил тёплой водой из чайника, что стоял на краю печи. Размешал пальцем. Вышла чёрная взвесь, отвратительная на вид.

Женщина смотрела на плошку, потом на меня.

— Он это не выпьет.

— Выпьет, иначе к утру встать не сможет. И не факт, что проснётся. Держи ему голову.

Её лицо дрогнуло и побелело, но она не заплакала, и за это я её уважал. Подсела к сыну, осторожно приподняла, подложив руку под затылок. Мальчишка застонал, открыл глаза — мутные, красные.

— Мам…

— Тихо, Рыжик. Лекарь поможет. Надо выпить.

Я поднёс плошку к его губам. Ребёнок увидел чёрную жижу и отвернул голову.

— Не буду…

— Будешь, — сказал это ровно, без нажима. — Три глотка. Как воду. Она невкусная, но не ядовитая. Я сам такую пил.

Вранье, но мальчишке было не до проверки фактов. Он посмотрел на мать, на меня, снова на мать. Она кивнула.

Первый глоток. Скривился, дёрнулся. Второй. Третий, четвёртый, я наклонял плошку медленно, давая ему время глотать. Чёрные ручейки потекли по подбородку, запачкали рубашку.

На пятом глотке его согнуло пополам.

Я едва успел убрать плошку и подставить миску, которую Горт уже держал наготове. Мальчишку вывернуло. Чёрная каша хлынула в миску, и вместе с ней куски непереваренных грибов — склизких, буроватых, в слизи и желчи. Запах ударил по комнате — кислый, тошнотворный.

Женщина отшатнулась, зажала рот рукой. Кирена не шелохнулась.

— Нормально, — сказал я. — Так и нужно. Ещё пусть.

Через минуту наступил второй приступ. Рвота жёлтая, без угля. Желудок выбросил то, что держал. Грибов больше не было. Хорошо.

Мальчишка обмяк, дрожал. Я положил руку на живот — мягче. Напряжение уходило, как воздух из проколотого мяча.

— Воду, — сказал я Кирене. — Тёплую, не горячую. И мёд, если есть. Нет, оставь… Просто воду.

Кирена кивнула, сняла с печи чайник.

Я дал мальчишке пить по глотку, с паузами. Он пил послушно, без сопротивления. После третьего глотка закрыл глаза и расслабился в руках матери. Дыхание выровнялось. Губы порозовели не сразу, медленно, будто краска возвращалась.

— До утра не кормить, — вытер руки о тряпку, поданную Гортом. — Только вода тёплая, каждый час по три-четыре глотка — не больше, желудок сейчас раздражён, и большой объём спровоцирует новый спазм. Если к вечеру боль вернётся, или начнёт желтеть кожа, или белки глаз, зовите сразу.

Женщина кивала на каждом слове, прижимая сына к себе.

— Что это за грибы? — спросил я у Кирены. — Ты говоришь, скотина от них дохнет. Как быстро?

— К следующему утру обычно. Телок Варгана в позатом году слопал два и к рассвету лежал. Пузо раздуло, пена изо рта.

— Телок крупнее мальчишки. Значит, концентрация токсина у ребёнка выше. Ему повезло, что желудок не принял всё целиком, а часть — видимо, он прожевать не смог и выплюнул.

Кирена стояла у двери, прислонившись плечом к косяку. Скрестила руки. Смотрела на меня тем взглядом, который я уже научился читать за эти недели.

— Наро, — начала она, и на секунду запнулась, подбирая слова, — Наро от живота полынный настой давал. Горький до слёз, но помогал потихоньку. А ты — золу.

— Не золу, а уголь.

— Уголь — та же зола, только недопалённая. Его в печке полно. Его коза жуёт, когда пузо прихватит. А ты из него лекарство сделал. Как?

— Уголь пористый. Внутри у него тысячи маленьких дырок, которые глазом не видно. Яд попадает в эти дырки и застревает — не проходит дальше, в кровь. Потом организм выбрасывает уголь вместе с ядом через рвоту или… — я замялся, подбирая деревенский аналог слова «дефекация», — … ну, через задний ход. Трава лечит после отравления, а уголь ловит до.

Кирена молчала долго, секунд десять. Потом покачала головой.

— Коза, стало быть, умнее нас — жрёт уголь, когда плохо. А мы настой пьём и молимся.

— Коза не умнее, она делает это инстинктивно. Вы просто не знали, почему она это делает.

— А ты знал?

— Знал.

— Откуда?

Я выдержал её взгляд.

— Из другой жизни, Кирена.

Она хмыкнула. Не усмехнулась, а именно хмыкнула — коротко, без улыбки. Так делают люди, которые слышат неправдоподобный ответ, но решают его принять, потому что спорить бессмысленно.

— Мальчишка тебе должен жизнь, — сказала она.

— Мальчишка должен не жрать грибы с пня, — ответил я. — Скажи ему, когда очухается. И всем остальным детям скажи. Те пни — не кладовая. Это ловушка.

Кирена кивнула и отступила от косяка, пропуская меня к выходу.

На пороге я обернулся. Женщина сидела на лавке, гладила мальчишку по рыжей голове. Он уже дремал, свернувшись калачиком, и дышал ровно. Живот больше не был вздут.

Горт ждал снаружи. Молчал, но по тому, как он переминался с ноги на ногу, я понимал — хочет спросить.

— Говори.

— Это правда так просто? Уголь из печки?

— Просто, если знаешь, зачем. Сложно, если не знаешь.

— Наро тоже знал?

— Узнаем, — я кивнул в сторону дома. — У него оставались таблички, которые ещё не разобрал.

Вечер лёг на деревню медным покрывалом. Кристаллы в кронах набирали яркость, заливая частокол и крыши тёплым, рыжеватым сиянием. Где-то на другом конце деревни стучал топор — Кирена вернулась к работе, стоило ей убедиться, что мальчишка дышит ровно.

Я сидел на корточках у грядки, у южной стены дома — привычная поза, привычное время. Вечер — когда земля ещё хранит дневное тепло и отдаёт его медленно, по капле.

Три фрагмента Мха. Я проверял каждый отдельно.

Первый — тёмно-бурый, плотный, вросший в грунт, как старая мозоль. Я приподнял край ногтем. Ризоиды — четыре нити, белёсые, уходящие в землю на три-четыре миллиметра. Вчера было три. Четвёртая — тоньше остальных, слабая, но живая. Кончик едва заметно потемнел от контакта с гумусом.

Положил обратно.

Пятый фрагмент — бурый, сухой по краям, но снизу слизистая плёнка, влажная, с перламутровым отливом. Пред-ризоиды. Ещё два-три дня и потянутся нити.

Шестой зеленее, чем вчера. Определённо зеленее. Хлорофилл возвращался, Мох переходил из спячки в активную фазу.

Полил каждый отдельно из фляги, точно и скупо. Струйка по периметру, чтобы не размыть ризоиды. Потом ковшик в центр грядки, между фрагментами, туда, где грунт подсыхал быстрее.

Отодвинулся на