class="p1">— Почему ты не залезла на дерево, когда я сказал тебе? — спросил конунг.

— А ты бы сказал так своему ярлу? — Сигрид нашла в себе силы возразить.

Рагнар недобро прищурил глаза.

— Нет, — ответил он, — но ты уступаешь в крепости и силе любому из них. Медведь едва не задрал тебя.

— Пусть бы тогда задрал! — резко отозвалась Сигрид. — Я не просила себя спасать!

Уязвлённое самолюбие требовало возмездия, гордость не позволила промолчать, и потому Сигрид огрызнулась. Конунг посчитал её слабой, а она не была слабой и уже доказала это, когда сражалась против его воинов в том фьорде. Тогда-то никто из них помыслить не мог, чтобы относиться к ней как к немощной девке!

Стиснув кулаки, Рагнар выдохнул. Он злился — это было видно по тому, как напряглись плечи, как заходили желваки.

Но сдержался.

— Да, — сказал он глухо. — Не просила. Но я спас. И принёс тебя в Вестфольд.

— Зачем? Чтобы продолжить держать меня рабыней при себе и требовать предать брата? — Сигрид слабо усмехнулась.

Рагнар медленно покачал головой, словно не веря тому, что слышал.

— Брата, который давно предал тебя и заманил в ловушку? — презрительно спросил он.

— Он не заманивал! — резко ответила Сигрид. — Я сама решила напасть на твоих людей, конунг!

— Довольно, — осадил её Рагнар и поморщился. — Ты глупа, если думаешь, что я тебе верю. И трижды глупа, если думаешь, что предавший единожды сдержит слово. Что Фроди пообещал тебе за молчание, Сигрид?

Каждое слово конунга било точно в цель. Когда Рагнар замолчал, воительница почувствовала невероятную, смертельную усталость. Споря с ним, она выдохлась и теперь ощущала себя... слабой. Такой жалкой и слабой, что самой от себя ей сделалось противно.

Она отвернула голову, чтобы на него не смотреть, и услышала недовольный, раздражённый вздох.

Воцарившееся молчание давило на Сигрид, прижимая к шкуре. Она могла думать лишь о том, чтобы конунг побыстрее ушёл, и эта пытка закончилась.

Наконец, Рагнару это надоело. Больше конунг не стал ничего говорить, только откинул занавесь и вышел наружу. Сигрид ещё долго смотрела ему в спину.

Она запуталась — это всё, что она знала.

Зачем, ну зачем он её спас?! Не ради долга жизни! Он бы появился, попроси Сигрид себя спасти, а она этого не сделала. Напротив, ослушалась конунга и кинулась на медведя с одним ножом, прекрасно понимая, что это сродни самоубийству.

Глупая, гордая Сигрид...

С того дня воительница стала стремительно поправляться. Она словно спешила нагнать три пропущенных седмицы. Уже на второе утро она смогла сесть без чужой помощи, а на четвёртое — встать. Мать конунга Ярлфрид теперь заходила к ней редко, и рабыни меняли ей повязки и приносили еду и целебные отвары.

В самый первый раз Сигрид долго смотрела на шрамы, что навсегда останутся на её груди. Они казались ужасными, но она видела даже сквозь покраснения и отёки, что швы были наложены бережно. Тот, кто накладывал их, старался, чтобы даже после столь страшных ран шрамы выглядели почти красиво.

Одна рабыня шепнула, что ею занималась сама дроттнинг (княгиня, княжна) Ярлфрид. И Сигрид поблагодарила её, дождавшись, когда женщина вновь придёт. Ей даже показалось, жена и мать конунга хотела что-то сказать, но осеклась в последний миг и лишь печально улыбнулась.

На пятый день Сигрид поднялась и впервые сделала несколько шагов. Её качало, ноги дрожали, пот струился по спине, но упрямство в ней оказалось сильнее боли. Она двигалась всё дальше — от ложа к очагу, от очага к занавеси. Впервые после долгих седмиц почувствовала под ногами землю и очень этому обрадовалась, и следующие два дня только и делала, что упражнялась.

Конунг Рагнар к ней больше не приходил, и Сигрид чувствовала... смятение?..

На восьмую ночь, несмотря на усталость, она проснулась от странного шума. Где-то за стенами слышались глухие, настороженные голоса. Сначала она решила, что ей снится, но звуки становились всё отчётливее: вдали раздались шаги, сдавленные голоса, чей-то грубый выкрик. Потом — глухой, рваный звук, будто кто-то захлебнулся собственным дыханием. И пусть любопытство было сильнее усталость, Сигрид не смогла подняться и выйти из Длинного дома, чтобы узнать, что случилось. И потому она только вслушивалась в шум, ощущая смутную тревогу.

А рано утром впервые за седмицу к ней пришёл конунг. Его лицо было непроницаемым, но глаза — потемневшие, налитые кровью от бессонной ночи — пылали глухим гневом.

— Идём, — хрипло бросил он.

Сигрид не двинулась сразу — не от страха, а от того, что пыталась понять, что скрывается за этим голосом: ярость? боль? желание выместить её на ком угодно?

— Что случилось? — спросила наконец, но Рагнар не ответил. Только коротко вдохнул, будто сдерживая себя, и шагнул ближе.

— Идём, — повторил он уже тише, но от этого только страшнее.

Сигрид накинула плащ и тайком поморщилась: всё же поднимать руки ей было ещё больно. Когда она вышла за конунгом наружу, то глубоко вздохнула, собираясь с силами. Весенний, тёплый ветер ударил в лицо, принёс запах моря.

Рагнар шагал впереди, и что-то в его походке её насторожило, заставило приглядеться. Он шёл так, словно тоже превозмогал боль. Несколько раз повёл плечами, разминая спину... Сигрид вспомнила, как в самом начале медведь приложил его хребтом о сосну, но додумать эту мысль она не успела.

Вдалеке виднелись фигуры людей, сгрудившихся у берега. Воины расступились, дав дорогу конунгу. Сигрид шагнула следом — и замерла.

На холодной, влажной земле, склонив головы, на коленях стояли девять мужчин со связанными руками. Их волосы были спутаны, лица в грязи. Один поднял голову, и Сигрид словно ударили в грудь заново.

Медвежонок Кнуд!

Он был изранен, на виске запеклась кровь, но взгляд оставался упрямым и дерзким.

— Они пришли ночью, — сказал Рагнар. Его голос звучал спокойно, но в нём звенела сталь. — С оружием. И они, знали, куда идти.

Он перевёл взгляд на Сигрид.

— Они пришли за тобой.

Сигрид смотрела на Кнуда и не верила своим глазам. Она даже слабовольно понадеялась, что ей снится очередной сон, навеянный её ранами и болью, и изо всех сил ущипнула себя за руку. На коже остался красный след, а ни Кнуд, ни другие мужчины никуда не исчезли. Так и стояли на коленях перед конунгом Рагнаром. Побеждённые, побитые, со связанными за спиной руками.

Сигрид наткнулась на обжигающий своим гневом взгляд Кнуда.

— Что он с тобой сделал?! — глухо прорычал Медвежонок и оскалился на Рагнара.

Хакон, который тоже был на берегу, ткнул пленника в спину, чтобы тот закрыл рот. Как будто бы