казалась Маре столь мягкой. Она повернулась на бок, но это движение только согнало последние остатки сна. Женщина села на лежанке, протерла руками слезящиеся от света глаза. «Дрянной день», — подумала она, тревожно поглядывая на стоявшую на окне немитеру. Растение пожухло и высохло. Оно казалось совсем мертвым. «Может, я забыла его полить?»

Мара слезла с лежанки и босиком прошлепала к окну. Ткнув пальцем в рыхлую влажную землю, покачала головой: «Нет, все-таки будет шторм». Выглянула на улицу. Близился вечер, и укутанный серой дымкой Таир «лежал» на крыше соседской хижины, как грецкий орех на глиняном блюдце. По улице металась поднимаемая ветром красноватая пыль. Степенно прошлепала вдоль стены и скрылась за углом огромная хрисса. Брезгливо сморщившись, Мара поспешила отойти от окна. Ноги, сами собой, привели к столу. Рука привычно потянулась к зеркалу. Женщина недовольно взглянула в свои покрасневшие глаза. «Красные, ну прямо как у магри», — подумала Мара, невольно поеживаясь от внезапно возникшего ощущения, что кто-то стоит у нее за спиной. Она резко обернулась — никого. Снова взглянула в зеркало и едва не бросила его на пол.

На отражавшейся в нем лежанке, там, где только что лежала она сама, сидел лысый перекупщик и нахально сверлил ее своими маленькими, бегающими, как у магрута, глазками. Их взгляды в зеркале встретились. Лысый подмигнул ей — тоже как-то по-особенному нахально, так что Маре сразу стало не по себе. Он же довольно потер руки, потом торопливо приложил палец к губам:

— Тсс! Тихо!

Выразительно показал на дремавший рядом с ним (словно хрисса) крайт.

— Ни звука!

Мара боялась повернуться, боялась оторвать взгляд от отражавшейся в зеркале физиономии.

— Ты так и будешь стоять ко мне спиной? — лысый довольно улыбался.

— Нет, — Мара заставила себя положить зеркало на стол. Тут же поспешно развернулась к лежанке. Теперь она видела его. Маленького. Лысого. В потертой унритской куртке. Того, что сидел с пустой кружкой в таверне.

«Чего ему надо?»

— Ничего особенного, — лысый легко читал ее мысли. — Ты просто пойдешь со мной. И туда, куда я скажу. Но-но, — торопливо добавил он, заметив движение женщины к двери. — Там слишком много глаз, а мне это ни к чему. Туда, — лысый кивнул на дребезжащее окно.

— А если я закричу? — Мара с надеждой посматривала на дверь.

— Тогда мне придется использовать его, — рука лысого мягко легла на выточенную из камня рукоять крайта. При этом он выразительно взглянул в глаза Маре. — Я думаю, ТЫ НЕ УСПЕЕШЬ закричать. Зато, — лысый усмехнулся — ты успеешь умереть. — Резким движением он встал с лежанки, подошел к Маре. Грубо толкнул женщину к окну.

— Идем.

— К хриссам!

У нее все валилось из рук. Нэмитера засохла. Очаг погас. Похлебка для тага оказалась настолько вонючей, что огромный зверь, лизнув раз из миски, торопливо отошел в угол и оттуда укоризненно посмотрел на хозяйку, мол, попробуй сама, разве это съедобно, а? Так и не накормив толком тага, Ториона вернулась в хижину. Очаг разжигать не стала — махнула рукой: когда заявится Урт, ему будет не до еды. Лишь бы до кровати добрался, и то хорошо. А то тащи этакую тушу, стягивай с него сапоги, выслушивай крепко замешанное на матюгах и горючих парах харуты невнятное бормотание.

Впрочем, когда еще Урт придет.

Ториона слышала о том, что творилось на площади, о пяти («или шести?») бочках харуты, о странно исчезнувших незнакомцах. А уж Урта она знала не хуже, чем себя. Если где намечается пьянка, муж будет один из первых.

Лежит себе где-нибудь на дороге и в ус не дует.

«Ну и хриссы с ним! Тоже мне унрит. За последние пару иров не заработал и десятка корон».

— Фрокк плешивый!

Она в сердцах стукнула кулаком по столу, едва не разбив грязную глиняную миску. Смахнула со стола оставшиеся с завтрака крошки. Выглянула в окно. Вспомнила, как полхоры тому назад Игл с Марой вытаскивали из таверны пьяного Ларрика. «Вот и мой такой», — с грустью подумала женщина и тут же добавила мысленно:

«А кто же в Унре не такой? Все, как один. Не Магр, так пьянка, не пьянка, так магруты. Не магруты, так перекупщики. Ничем не лучше?! — Она закусила губу: — И так всю жизнь».

Многим ли удалось покинуть Унру и перебраться в Коронат? На памяти никому. По берегу не пройдешь. Морем… Перекупщики да капитаны кумаронов заламывают такую цену, что по карману лишь аргенетам. И то не всем. В Унре родился, в Унре и помрешь. Не сегодня, так завтра. Сегодня Элта и Тай. («А Торсона и не жаль вовсе. Дрянной в общем-то был унрит».) Завтра — любой другой.

Задумавшись, Ториона не заметила, как окно в таверне напротив открылось. Зато когда из открытого окна на улицу выбралась Мара, а вслед за ней маленький лысый перекупщик (!), такого зрелища Ториона пропустить не могла. «Смотри-ка, и Мара туда же!» — удивленно подумала женщина, прижимаясь к стеклу и стараясь не пропустить ни одной детали. Ее удивило, что Мара была бледна и явно не в себе; она нервно оглядывалась по сторонам («впрочем, это-то как раз и не удивительно — сегодня не самый лучший день для подобных развлечений»). Но перекупщик-то, перекупщик! Даже куртка и та — драная, унритская. Мог бы и побогаче чего надеть. По такому случаю. Разве короны в кармане звенят, да непохоже что-то.

Ториона презрительно фыркнула и едва не подавилась вырвавшимся смешком. Плюгавый перекупщик смотрел на нее. На лице его сверкнула довольная улыбка. Он что-то сказал Маре, и та покорно кивнула головой. («Это Мара-то, чью луженую глотку знает вся Унра!») Жена Игла остановилась посреди улицы, перекупщик же, поигрывая блестевшим в лучах Таира крайтом, подошел к окну. Теперь Ториона могла разглядеть его лицо вблизи. Ничего хорошего. Маленькие, глубоко посаженные глазки. Приплюснутый, покрытый многочисленными оспинками нос. Тонкие, едва различимые на лице губы. «С чего это я взяла, что он улыбался. Это и не улыбка вовсе, а фрокк знает что!»

Лысый постучал ногтем по стеклу, выразительно показал ей — открывай.

«С какой это стати? — подумала Ториона, слегка отодвинувшись от окна. — Тебе что, Мары мало? Ишь, тоже мне, кобелина выискался!» Она отрицательно покачала головой, губы ее беззвучно прошептали:

— Пошел вон!

— Как бы не так! — прочитала она по губам Лысого. — Эй, давай открывай.

— С тебя и Мары достаточно, — усмехнулась женщина. Ей, впрочем, приятно было и его внимание, и та настойчивость, с какой он пытался заставить ее открыть окно. В его щуплом теле чувствовалась