Значит, нужно было основание, которое признают все, даже противники Угрюма. Само оно не появляется, и поднести его на блюде мне было некому: сделать это мог только сам Вадбольский, и только потерявший все берега от страха.

Оттого он и был нужен живым и загнанным в угол.

Торжества я не испытывал никакого. Его сгубила не моя хитрость, а собственный страх; я лишь дал этому страху вырасти до непомерных размеров.

— Что Хованский? — спросил я, не оборачиваясь.

— Забегал, — отозвался Коршунов. — Девятнадцатого утром говорил с Астраханью по магофону. О чём говорил, мы не знаем. К вечеру отменил поездку в Саратов, подтянул дружину, третью ночь спит под усиленной охраной. Похоже, ему объяснили, что его ждёт.

Значит, Вадбольский предупредил его сам. Ещё одна услуга с его стороны, благодарю покорно.

— И вот теперь объясните, Прохор Игнатич, — Коршунов смотрел прямо и спрашивал не из любопытства. — Продавали оба одно и то же. Отчего казанскому — голову с плеч, а царицынского вы не тронули?

Я вернулся к столу.

— Оттого, что на Мамлееве была кровь моих людей. Всё, что случилось в ночь на тринадцатое мая, началось со слитой им информации. Троих мы потеряли, и в каждой из этих смертей он виновен не меньше, чем те, кто стрелял. Прибавьте, что Угрюму он за всю жизнь не дал ничего по собственной воле, а к брянской княгине примкнул, как только запахло жареным. Такой человек мне не нужен.

— А Хованский?

— А Хованский мне пригодится. Он поставщик нефти, второй год тягающийся зубами за Котово с Гагариным. И теперь этому самому Гагарину мне есть что предложить. Выжимать уступки из Хованского сейчас бессмысленно; его я пока приберегу. В будущей кампании он мне ещё пригодится.

Пётр Павлович одобрительно шевельнул бровями и смолчал.

Ещё из плюсов ратная компания обкатана и показала, что с её помощью можно действовать на чужой территории, не подставляя княжество. Речной армейский полк уже формируется. Показания взятых лежат в папке, и вес у неё теперь есть.

Я снова посмотрел в окно, на дым над угрюмскими крышами, и подвёл черту под делами этой весны.

— Волги и нефти у нас не будет, пока в Астрахани сидит Вадбольский. Значит, будем его оттуда выковыривать. Придётся снова повоевать…

Глава 12

Карту я расстелил прямо на ковре.

На столе в малой гостиной стоял чайный набор. Переставлять посуду было дольше, чем устроиться на полу, а объяснять что-либо без карты я не умел. Я уселся на ковёр, придавил углы двумя книгами и сахарницей и начал разговор о войне.

Жена должна была первой узнать, куда и насколько я собираюсь уйти. К тому же безупречный ход в своей голове, будучи озвученным, иногда разваливается с первого слова, а заметить это может только тот, кто не станет поддакивать из вежливости.

Михаил, конечно, решил, что возня затеяна ради него, и, угукая, двинулся к карте по прямой, переваливаясь и держа руки на отлёте. Ходил он второй месяц и каждый раз заново этому радовался.

— Не пускай его на Волгу, — подала голос Ярослава из кресла. — Он её съест.

— Пусть попробует. Она невкусная.

Сына я усадил рядом и выдал ему пустую чайную ложку, чем купил себе минуты три, не больше.

— Показания трёх пленников у меня на руках, — начал я. — Бастионы это проглотят и не поморщатся: люди астраханского государя напали на меня по его собственному приказу. Право отвечать теперь никто у меня не отнимет.

Ярослава подобрала под себя ногу и смотрела не на карту, а на меня.

— Право-то есть, — обронила она. — Только радости в голосе что-то не слышу.

— Радости нет, потому что право и возможность — две разные вещи.

Я провёл пальцем сверху вниз, от нашей излучины до самой дельты, и палец прошёл через полстраны.

— Мне нужен не труп в постели, а город целиком. Труп я могу организовать хоть завтра, прошлая неделя уже показала, как это делается. Чтобы взять Астрахань, туда надо привести армию: полки, обоз, артиллерию и горючее на всю дорогу. Астрахань стоит в дельте, дорога к ней одна — Волга. Между мной и дельтой на этой реке сидит десяток правителей.

— Пропустят за деньги? — она сразу поняла суть препятствия.

— Пропустят торговые баржи. Увидев на своей воде мои суда с пушками и пехотой, любой из них поднимет дружину и будет прав, потому что войско на чужой земле означает ровно одно. Дальше я дерусь с людьми, которые мне ничего не сделали. Астрахань дала мне повод, и годится он против неё одной, больше ни против кого.

— Что если замаскировать солдат, как ты это уже сделал, когда шёл на Минск?..

— Там было проще: солидная часть пути проходила либо мимо союзных земель, либо среди совсем необжитых. Плюс, с собой я брал скромные силы. Здесь, думается, понадобятся более существенные.

Ярослава помолчала, разглядывая карту уже всерьёз. Спрашивала она редко и всегда по делу, за что я её, помимо прочего, и любил.

— Идти сушей?..

— Тысяча километров по трактам, распутица дважды в год, а ближайшая железная ветка лежит у меня же под боком, между Угрюмом и Муромом, и никуда южнее не идёт. Я уже об этом думал. Цена войны, как и её продолжительность, повышается кратно.

— По льду, — сказала она и села в кресле прямее. — Река встанет в декабре. По льду санным обозам не нужны ни пристани, ни фарватер, и от Нижнего до дельты можно пройти одним броском, пока никто не успел собраться.

Мысль была на первый взгляд логичная, но не учитывала банальный факт, которой княжне, никогда не бывавшей в южных широтах, знать было неоткуда.

— Волга встанет не вся, — сказал я. — У вас под Ярославлем по ней зимой катаются на коньках, а ниже Царицына лёд каждый год разный, и в самой дельте его иной раз не бывает вовсе. Значит, обоз дойдёт до середины пути и упрётся в открытую воду там, где у меня ни пристаней, ни своих людей. Дальше хуже: даже на льду есть границы. Берег чей был, того и остался, а лёд к нему приложен, и всякий, кто выйдет мне навстречу, будет так же прав, как летом. Прибавь, что зимой под ногами нет