Может быть, удастся аккуратненько подтолкнуть сны и воспоминания в нужное русло?

Я снова сосредоточилась, придушив тонкий голосок совести, требовавший не лезть не в своё дело. Чего уж теперь…

Ужасно некрасивый поступок, согласна. Но остановиться было выше моих сил.

* * *

Чёрные скалы. Холодные, обветренные, безразличные.

Ледяное небо. Такое насыщенно-голубое, что вышибает слезу.

Ослепительно белые заснеженные горные пики.

И ветер, ветер. Почти ничего, кроме ветра, который тут, на большой высоте, никогда не стихает.

Нет, всё-таки есть ещё кое-что.

Среди острых камней и островков слежавшегося снега стоят двое. Ветер треплет меховую оторочку длинной куртки Нэйилинн. Она зябко поводит плечами, прячет кисти рук в широкие рукава. Перчатки остались где-то внизу, на склоне.

Исет смотрит вдаль с самого края обрыва. Похоже, обжигающий ветер ему совсем нипочём. Лицо мужчины не выражает никаких эмоций, словно сковано тем же льдом, что и горные вершины.

— Мы всё равно должны идти дальше! Сражаться за жизнь этого мира! — Нэй пытается перекричать ветер. — Дракон погиб, но это не значит, что не существует других решений!

— А ты абсолютно уверена, что твои «другие решения» не угробят мир ещё быстрее? — горец оборачивается и глядит на девушку холодно, отчуждённо.

— Мы должны попытаться! — она почти плачет. — Почему, почему ты такой безразличный? Там, внизу, впервые появившись в нашем замке, ты был совсем другим!

— Все мы носим маски, — тот пожимает плечами и вновь отворачивается.

— Скажи это, глядя мне в глаза! — требует она. — Неужели нет ничего, что тебе дорого? Ничего, что ты хотел бы сохранить? Да вот хотя бы эти твои проклятые горы?

— Ты знаешь, сколько мне лет, — эн Данауэ подходит к собеседнице ближе, но его лицо по-прежнему не отражает никаких чувств. — Я давно разучился привязываться к чему-то или к кому-то. Да, мне действительно нравятся эти горы. Тут спокойно. И я сделал всё, что мог, чтобы сохранить их. Не получилось. Что же, так тому и быть.

— Тогда зачем ты прикидывался, что тебе не всё равно? Что я… Да к бесам всё! Что я тебе не безразлична. Зачем?

— Меня это развлекало. Заметь, я ничего тебе не обещал. Да и в пути проще общаться наравне со всеми.

— Я тебе не верю! — Нэйилинн в сердцах стукнула маленьким кулачком по груди горца. Заморгала, пытаясь согнать наворачивающиеся слёзы.

— У тебя руки замерзнут, спрячь. — тот сжал её кисть в своих ладонях.

— Ну вот зачем? Зачем ты это делаешь? — девушка отпрянула. Обида на её обветренном лице сменилась злостью.

— Не хочу, чтобы у тебя замерзли руки. Это бессмысленно.

— Всё бессмысленно! — глаза Нэй безумно сверкнули, и она снова подалась вперёд. — Мир на грани гибели, мы не справились. Год скитаний, и всё зря. Бессмысленно. Так поцелуй меня, раз так! Тоже безо всякого смысла!

Беспристрастность на лице Исета на миг дала трещину, но слишком мимолётно, чтобы распознать пробившееся наружу чувство. Он склонился к собеседнице, и их губы встретились. Поцелуй получился долгим, нежным и отчаянным одновременно.

— Я люблю тебя, — выдохнула Нэйилинн.

— Извини, мне нечего тебе на это ответить, — горец провел горячей рукой по её щеке. А потом просто отвернулся и зашагал прочь.

Девушка долго смотрела ему вслед, стоя на промёрзших чёрных камнях под ослепительно синим небом. Злой ветер колючими иглами терзал дорожки слёз на ее щеках.

Он так и не обернулся.

* * *

Воительница беззвучно плакала и сейчас, во сне. Своим проклятущим любопытством я пробудила воспоминания, которые она стремилась запрятать подальше от всех. И в первую очередь — от самой себя. Хотя разве такое забудешь?

А ещё в моей груди накрепко зацепился кусочек той ледяной пустоты, что осталась после ухода горца. Как будто это и мои воспоминания тоже. Страшно подумать, что чувствовала тогда Нэйилинн, если я сейчас поймала лишь отголосок.

Скорее бы выбросить из головы, или где оно там засело, это мерзкое ощущение безнадёги!

А что, если оно не исчезнет? Что, если каждый раз, копаясь в чужих мыслях и чувствах, я буду вбирать кусочек чужой сущности? Жизни предателей, подлецов, убийц? Останется ли в конце концов хоть что-то от меня самой?

Впрочем, пожалуй, сложно будет найти кого-то подлее меня. Я загнала подругу в застарелый кошмар, мне её и вызволять.

— Нэй, — я дотронулась до её ледяной руки, — проснись!

Она вздрогнула, приподняла голову. Незаметно, как ей казалось, смахнула слёзы.

— Что-то случилось? — голос наёмницы был твердым и уверенным, и я вновь подивилась её умению брать себя в руки.

— Ты вскрикнула, и мне показалось, что тебе снится что-то плохое. Извини, если ошиблась.

— Плохое, да… — она села на кровати, потёрла лоб. — Скоро утро?

— Ты знаешь, у меня внутренние часы работают не очень хорошо. Но на улице ещё совсем темно. Наверно следует доспать, сколько получится, — я полезла под одеяло.

— Ладно, ты ложись, а я пойду гляну, как там наши лошади. Думаю, можно готовиться к отъезду. Наотдыхались!

Нэйилинн вскочила, натягивая рубашку. Штаны она, оказывается, сбросить так и не удосужилась.

Я мысленно застонала. Нужно было спать, а не заниматься ерундой! Наотдыхались, как же.

В этот момент над спящим городом разнёсся мерный тягучий гул. Он отражался от стен домов, плыл в промёрзшем осеннем воздухе, заставлял горожан в холодном поту выскакивать со своих постелей.

— Что это? — я резко села, а дочь барона подошла к окну, силясь разглядеть что-то в царящей на улице тьме. Фонари здесь явно были не в моде. Гул повторился.

На дальней окраине города били в набат. Хлопали двери и ставни, заходились лаем собаки, люди выбегали на улицу в чём попало и растерянно пытались выспросить друг у друга, что происходит. А над всем этим — нарастал зловещий свистящий шелест. Как будто тысячи маленьких кожистых крыльев полосовали ночь на маленькие лоскуты страха и безысходности.

Глава 23

Наш постоялый двор встретил неведомую напасть плотно запертыми ставнями и ярким светом. Как только стало ясно, что виной звону набата — не пожар или наводнение, а вторжение каких-то летающих тварей, по этажам быстро пробежала девица из обслуги, проверяя окна и раздавая посетителям масляные светильники. И откуда столько напаслись-то?

В комнате не сиделось. Погасив лампу, мы с Нэй спустились в общий зал. Постепенно туда подтянулись и остальные постояльцы.

С улицы доносились совершенно инфернальные звуки: какие-то завывания, хлопанье крыльев, глухие удары и отчаянные крики людей. За дальней стеной, примыкающей к стойлу, нервно ржали лошади.

Время тянулось невероятно медленно. Законопаченные окна не давали никакого