но позднее, когда я основательно изследовал и обдумывал, я узнавал, что то, что я дотоле считал заслуживающим быть отвергнутым и негодным, в высшей степени истинно и совершенно непреодолимо, — 105) [так вот говорю], он учил, что должно основательно изследовать и испытывать не только внешнюю сторону и то, что заметно выделяется, — оно бывает иногда обманчиво и коварно разсчитано, — но внутреннюю сущность каждой отдельной вещи, не обнаружится ли где–либо фальшиваго звука, и прежде всего самому убедиться в этом и только тогда соглашаться с внешним впечатлением и высказывать суждение относительно каждаго отдельнаго явления. 106) Так развивал он по законам логики способность моей души критически судить относительно отделных выражений и оборотов речи, 107) а не так, как блестящие риторы, которые судят по тому, есть ли в выражении что–либо эллинское или варварское, — это знание имеет мало значения и не необходимо. 108) Но то знание в высшей степени необходимо для эллинов и для варваров, для мудрых и невежественных и вообще, — чтобы речь моя не была длинною от подробнаго перечисления всех в частности наук и занятий, — для всех людей, какой бы род жизни они ни избрали, поскольку по крайней мере у всех, кто ведет с другими речь о каком бы то ни было предмете, есть забота и старание не быть обманутыми.

VIII. 109) Но он стремился возбудить и развить не только эту сторону моей души, правильная постановка которой принадлежит одной только диалектике, но также и низшую часть моей души: я был изумлен величием и чудесами, а также разнообразным и премудрым устройством мира, и я дивился, хотя и без разумения, и совершенно поражен был глубоким благоговением, но подобно неразумным животным, не умел ничего объяснить. — 110) [так он возбуждал и развивал во мне и эту способность] другими отраслями знаний, именно посредством естественных наук он объяснял и изследовал каждый предмет в отдельности и притом весьма точно до самых первоначальных элементов, потом связывал это своею мыслью и проникал в природу как всего в совокупности, так и каждаго предмета в отдельности, и следил за многообразным изменением и превращением [всего] сущаго в мире, 111) до тех пор, пока своим ясным научением и доводами, которые он частию усвоил от других, частию сам придумал, не принес и не вложил в мою душу, вместо неразумнаго, разумнаго удивления относительно священнаго управления вселенной и совершеннейшим образом устроенной природы. 112) Этому возвышенному и божественному знанию научает для всех возлюбленнейшая физиология. 111) Что же я должен сказать о священных науках — всем любезной и безспорной геометрии и парящей в высотах астрономии? И все это он напечатлевал в моей душе, научая или вызывая в памяти, или не знаю, как нужно сказать. 114) Первую, именно геометрию, так как она непоколебима, он просто делал как бы опорой всего и, так сказать, крепким основанием; a возводя до высочайших областей посредством астрономии, он чрез обе названныя науки, как бы посредством лестницы, возвышающейся до небес, делал для меня доступным небо.

IX. 115). Но, что важнее всего и ради чего больше всего трудятся все философы, собирая как бы из разнороднаго насаждения всех прочих наук и продолжительнаго занятия философией добрые плоды, именно божественныя добродетели нравственнаго характера, посредством которых душевныя силы достигают невозмутимаго и уравновешеннаго состояния, — 116) [к этому стремился] и он [когда] намеревался сделать меня невосприимчивым к скорбям и нечувствительным ко всякаго рода бедствиям, напротив, внутренно упорядоченным, уравновешенным и поистине богоподобным и блаженным. 117) И этого он старался достигнуть свойственными ему мягкими и мудрыми, но вместе с тем и особенно настойчивыми речами относительно моего характера и образа жизни. 118) И он управлял моими внутренними движениями не только своими речами, но в известном смысле также и своими делами, именно посредством изследования и наблюдения душевных движений и чувств, — так как наша душа обыкновенно скорее всего тогда и приводится в порядок из разстройства, когда последнее познается, и из состояния смятения она переходит в определенное и хорошо упорядоченное, — 119) чтобы она как в зеркале созерцала самое себя, именно самыя начала и корни зла, всю свою неразумную сущность, из которой проистекают наши непристойныя страсти, а с другой стороны все, что составляет наилучшую часть ея — разум, под господством котораго она пребывает сама по себе невредимою и безстрастною. 120) Потом, точно взвесивши это в себе самой, она все то, что происходит из низшей природы, ослабляет нас распущенностью или подавляет и угнетает нас унынием, как, например, чувственныя удовольствия и похоти или печаль и страх и весь ряд бедствий, которыя следуют за этого рода состояниями, — все это она должна вытеснить и устранить, возставая против них при самом возникновении и первом возрастании их, и не допускать даже малейшаго увеличения их, но уничтожать и заставлять безследно исчезать. 121) Α что, напротив, проистекает из лучшей части и благо для нас, то она должна воспитывать и поддерживать, заботливо ухаживая за ним в самом начале и охраняя, пока оно достигнет совершеннаго развития. 122) Ибо таким способом [по его мнению] душа могла бы со временем усвоить божественныя добродетели, именно благоразумие, которое прежде всего в состоянии определить эти самыя движения души, так как на основе их происходит познание и относительно того, что вне нас, каково бы оно ни было, добраго и злого, и умеренность, эту способность, которая в самом начале может сделать в этом правильный выбор, и справедливость, которая каждому воздает должное, и спасение всех этих [добродетелей] — мужество.

123) Впрочем, не речами, которыя он произносил, он приучал меня к тому, что благоразумие есть знание добраго и злого, или того, что должно делать и чего не должно делать, — это несомненно было бы пустой и безполезной наукой, если бы слово было несогласно с делами, и благоразумие не делало того, что должно делать, и не отвращалось от того, чего не должно делать, и однако тем, которые обладают им, доставляло относящееся к этому знание, как мы видим на многих. 124) И опять относительно умеренности [он не словами только учил], что она есть знание того, что должно избирать и чего не должно, тогда как другие философы совершенно ничему не научают о ней, в особенности же новейшие, сильные и храбрые на словах, — я часто удивлялся им, когда они доказывали, что одинаковая добродетель у Бога и у людей, и что мудрый человек на земле равен высочайшему Богу, — но они не в состоянии так передать учение ни о благоразумии, чтобы и делали то, чего требует благоразумие,