Ее лицо искажается от беспокойства и боли.

— Дорогая, скажи мне, что случилось...

— Все! — прорычала я, срывая голос, протискиваясь мимо нее, дико оглядывая едва знакомый мне дом, как будто я могла обнаружить этого ублюдка, притаившегося в углу.

— Элла...

— Все чертовски неправильно, Джесс! — Я задыхаюсь, слезы застилают мне глаза, когда я поворачиваюсь к ней.

— Так, где он, черт возьми, находится?!

Я знаю, что ярость направлена на нашу экономку. Я знаю это. Но сдерживающие стены, которые не давали моим эмоциям выплеснуться на пол, разрушаются. Гнев и ярость, всепоглощающая печаль и вопиющая несправедливость всего, что происходило в последние два месяца, разъедали эти баррикады. И теперь ничто не может помешать всему этому взорваться.

— Элла, милая, я... — Джессика задыхается, отворачивается, когда слезы застилают ей глаза. — Я знаю, что тебе больно, милая.

На секунду туман ярости немного рассеивается. В этот момент я вижу на лице этой пожилой, доброй женщины, которую я знаю с шести лет, ту же самую боль, что и на моем.

Мое сердце сжимается, когда я втягиваю воздух, подавляя эмоции.

Она страдает, как и я. Через два месяца после пожара — через два месяца после переезда вместе с Ноэлем, его падчерицей Корой и мной во временный таунхаус, пока не будет устранен ущерб, нанесенный нашему дому, — она все еще испытывает такую же сильную боль, как и я из-за своей мамы.

Но нас двое в этой дерьмовой истории, которую некоторые называют семьей.

Моя почти сводная сестра Кора относится ко всему этому равнодушно и холодно. Мы и раньше-то почти не общались, но после пожара ничего в этом плане не изменилось. Месяц назад Наоми прислала мне сообщение с самым простым соболезнованием.

Ноэль, похоже, отнесся к смерти моей матери так, словно это было не самое удачное ежеквартальное собрание акционеров.

Он не говорит об этом — ни о чем из этого. Ни о том, что ее больше нет. Ни о том, как я скорблю или пытаюсь это пережить.

Ни о том, что пожар теперь называют поджогом, что «несчастный случай» теперь стал убийством.

Кто-то убил ее. И дело не в неисправной проводке. Не в непогашенной свече. Кто-то отнял у меня мою мать и при этом чуть не убил меня. И единственный взрослый человек, который должен был быть моим защитником, теперь даже не признает мою боль и мои страхи.

За последние два месяца этот человек превратился из холодного ублюдка в чудовище. Он стал похож на диктатора, который использует трагедию для подавления свободы и прав. И он медленно превращал этот съемный дом, да и всю мою жизнь, в тюрьму, огражденную стенами.

Сначала он запретил мне пользоваться социальными сетями. Когда я это проигнорировала, он отобрал у меня телефон. Когда я купила новый, он заморозил мою кредитную карту и текущий счет. Когда я накричала на него из-за этого, он посмотрел на меня с холодным безразличием и просто ушел.

Мне никогда не нравился этот человек, которого я всегда воспринимала как беспринципного завоевателя. Теперь я его ненавижу.

— Элла, поговори со мной, милая...

— Он запирает меня в чертовой клетке, Джесс! — Я яростно огрызаюсь. — Он отменил мою поездку!

Гнев и несправедливость комком встали у меня в горле.

Это было единственное, чего я с нетерпением ждала после двух месяцев этого ада. Джулианна пригласила меня и нашу подругу Сури в дом отдыха своих родителей на озере Комо на выходные. Для меня это был не просто отдых, а возможность подышать воздухом, который не имеет привкуса дыма.

Место, где люди на улицах не указывали бы друг другу на меня тайком, шепча такие слова, как: «жертва», «поджог» или «мертвая мать». Где люди не увидят выжженного слова на моей груди, если я надену купальник или переоденусь в раздевалке, и не подумают, что это самоповреждение или какой-то эмо-крик, требующий внимания.

Мы должны были уехать завтра. Сегодня Ноэль сказал родителям Джулианы, что мне запрещено ехать.

И это последняя капля, которую я могу переварить.

Джессика вздрогнула.

— Элла, мне так жаль. Я уверена, что у него есть свои причины...

— Где. Он!

Она бледнеет, прикусывает губу и слегка отстраняется от меня.

— Элла...

Я с ворчанием протискиваюсь мимо нее в дом.

— Может, чаю, милая? — кричит она мне вслед.

Но меня не интересует чай. Я на тропе войны.

Я знаю, что он дома, но я его не вижу, а это значит, что он, вероятно, заперт в своем кабинете, разрушая жизни и стирая с лица земли соперничающие королевства.

— Какого черта ты орешь!

Я с рычанием отворачиваясь от двери кабинета Ноэля к большому дверному проему, ведущему в гостиную. Огромный телевизор на дальней стене включен, и перед ним, развалившись на диване, сидит Кора, бесцельно переключая каналы.

Она поворачивается и смотрит на меня поверх спинки дивана.

— Ну?

Мои глаза сужаются.

— Он отменил мою поездку в Италию.

Она улыбается.

— Ха.

Мои глаза сужаются, но я отказываюсь вестись на это. Это то, что делает Кора... она постоянно дразнит меня. Она получает от этого удовольствие, как будто у нее есть эта больная, извращенная потребность видеть, как другим причиняют боль.

Я начинаю отворачиваться, чтобы пойти выбить дверь Ноэля, когда она снова открывает рот.

— Это странно. Он только что сказал мне, что я могу полететь на его корпоративном самолете на Миконос на выходные с друзьями.

Я поворачиваюсь к ней, закипая от гнева, с каменным лицом, наблюдая, как она злобно ухмыляется и пожимает плечами.

— О, а ты слышала о новой машине Наоми? Он купил ей Aston Martin сегодня утром за то, что она успешно сдала экзамены и получила права. Он доставил его в Академию Оксфорд Хиллз и все такое, хотя я не думаю, что она сможет ездить на нем за пределами кампуса.

Глухой стук моего сердца в груди ощущается как удар молота по расплавленному железу. Разлетающиеся искры, жар медленно разгорается все сильнее и сильнее.

Кора улыбается своей жестокой, извращенной ухмылкой.

— И вот ты здесь, без поездки, и... подожди, у тебя все еще нет чертова телефона?

Тук. Тук. Тук. Тук...

Она усмехается.

— Но это ведь вполне логично, не так ли? Я имею в виду, что на самом деле мы его падчерицы... А ты просто...

Она усмехается.

— Нежелательный багаж.

В моих ушах тихий звон, и, клянусь, я чувствую каждый удар пульса в моей крови, бегущей по венам.

По телевизору, мимо Коры, внезапно показывают новости. Я уже собираюсь снова отвернуться, когда имя, произнесенное ведущим новостей,