двое. В это время из отверстия в потолке по лестнице стал спускаться какой-то немец. Очередью из автомата прикончили его и спящих. Лестница вела на крышу бункера, а там на небольшой площадке у снежной амбразуры стоял пулемет. Так в пятистах метрах от нашей передовой отважные смельчаки уничтожили гарнизон бункера и захватили трофеи. А через полчаса они были уже у своих.　

Мы не любили вспоминать об этом случае, так как все же пришлось нам отвечать перед Военным Советом армии. Видимо, кто-то доложил об этом с передовой.

Глава IX

В ПАРТИЗАНСКОМ КРАЕ

1

Итак, кольцо партизанской блокады совместно с вооруженным восстанием населения ликвидировало последние гарнизоны врага в районе нашей дислокации. Ко дню разукрупнения бригада насчитывала двадцать пять партизанских отрядов численностью около 3 000 человек. В бригаде было двадцать орудий разного калибра.　

Всю агитационно-массовую и организаторскую работу на этой территории направляли три подпольных райкома партии: Россонский, Дриссенский и Освейский. Правда, были эти райкомы не совсем подпольные: очень часто они при поддержке партизан действовали открыто, все время в неразрывной связи с населением. Я думаю, что и фашисты чувствовали не раз на собственной шкуре силу и мощь гнева народа, ведомого родной Коммунистической партией.　

…Мы едем по большаку на Россоны, по-новому смотрим на освобожденные нами места, беседуем с населением, стараясь узнать поскорее, как воспринимают люди все вихри происходящих событий. Вот и районный центр. Хорошо сохранившееся местечко, но только запущенное во время немецкого хозяйничанья. В центре — окопы и проволочные заграждения, две виселицы, могилы расстрелянных. По решению райкома партии работает комиссия по расследованию злодеяний, совершенных оккупантами.　

Заходим в столовую. Обедаем, будто в довоенное время. Свежие щи, жареное мясо с гарниром. Опрятно одетые девушки с пистолетами на боку сервируют стол, подают обед. Сидеть на настоящих стульях и кушать с настоящей тарелки вилкой с ножом — все это кажется даже непривычным. Но осваиваешься очень быстро, так же, как и привыкаешь быстро ко сну под крышей в постели и без сапог. Все посетители вооружены, обедают, уходят, куда-то спешат. На прощание — благодарят немногословно. Кассы нет. Своеобразный военный коммунизм. Говорили, что райком уже занял свое помещение. В здании райисполкома — штаб только что образованной Россонской партизанской бригады. Организовали гостиницу, восстанавливаются паровая мельница и пекарня.　

Тут же, в столовой, я неожиданно услыхал чей-то тревожный вопрос:　

— И чего это фронтовики от нас уходят? Трудно нам будет без них.　

А командир вновь созданного комсомольского партизанского отряда Степан Голубев, бывший командир отважной подрывной группы, прямо обратился ко мне:　

— Товарищ комиссар! Возьмите мой отряд к себе в бригаду!　

— Нельзя, брат, — отвечаю.　

— А что, если мы к вам перейдем? — обращается уже другая группа партизан.　

Пришлось разъяснять.　

— Нельзя, товарищи, этого делать. Вы принимали присягу партизана, которая обязывает не только быть верным отечеству, но и безупречно дисциплинированным. Партия приказала нам разукрупнить бригаду на четыре соединения. Следовательно, самовольный переход из одного отряда в другой — это нарушение воинской дисциплины и граничит с дезертирством. В этом районе отрядов стало слишком много, надо рассредоточиваться, чтобы усилить и участить удары по врагу. Так что многим из вас, товарищи, придется уйти в другие районы.　

— Оно-то так. Да и здесь, наверно, работы хватит. Фашисты не примирятся с потерей такой большой территории, — говорили партизаны.　

— Ничего, если надо будет, мы сможем всегда объединиться.　

Отвечая так, я, конечно, не мог знать, что впереди у нас еще двадцать один месяц тревожной партизанской жизни… А партизаны наседали с самыми разнообразными вопросами, показывая свою озабоченность судьбой и всей Родины, и своего края. Они говорили и о том, что патроны на исходе, и что надо помочь населению убрать и обмолотить хлеб, надежно спрятать его, чтобы не достался врагу, и выдвигали ряд конкретных предложений по подготовке к зиме…　

Рассматриваем захваченные документы. Альбом с фотографиями и краткими описаниями нашего оружия. «Пушка Костикова», — перевел Борис Львович Айзенберг подпись к одной иллюстрации. Что это? Это и была, как мы потом узнали, наша «катюша», которую впервые довелось увидеть вот сейчас в немецкой книжке. Следующий документ: земельный «закон», подписанный каким-то генералом. Кое-что мы отобрали для отправки за линию фронта. Попадались и газетки, изданные на русском и ломаном белорусском языке в Минске, Пскове, Смоленске, Витебске. Статьи и заметки в этих газетках подписаны какими-то «дядями Митями» и «тетями Феклами». Многие «статьи» без подписей. Одна газета жаловалась на карикатуры, помещаемые в советской прессе на Гитлера и его свору, называя это «непорядочностью» и «безуспешной попыткой оклеветать фюрера». Сплошь и рядом беспримерное бахвальство о «победах германского оружия». Некоторые материалы поданы с такой злобой, что невольно разоблачали и хозяев газеток, и авторов статей. В одном из номеров я прочел:

«Красные партизаны — это двуногое зверье, остервенелое, головорезно-отважное, преступное. Они сами ищут боя, и каждый из них — политрук».

Вот до чего, оказывается, дошли гитлеровцы в своей бессильной злобе!　

Что ж, раз враг давал нам такую характеристику, значит, мы поработали на славу! Я впоследствии зачитывал эту выдержку из газетки партизанам, и мы гордились тем, что с доблестью вносили свой посильный вклад в общее дело борьбы за свободу и независимость нашей Родины.　

Из Россон едем в Клястицы. На дорогах — необычное оживление. В ту и другую сторону следовали подводы фуражиров, группы и целые отряды партизан, переходящие на новые места дислокации или направляющиеся на задание.　

В Клястицах — праздничное оживление. И здесь показалось, что война окончена, что сейчас — хорошее мирное время. Все от мала до велика валят туда, где когда-то была школа-десятилетка. Все принарядились ради такого случая, даже старики и старушки.　

Проскочила мимо нас и стайка девушек, улыбнулись светлой улыбкой и тут же скрылись: видно, торопились, боясь опоздать.　

А у нас как-то тепло и радостно стало сразу на душе. Даже сами удивились: неужто обыкновенный девичий взгляд с влажной веселой искоркой так может взволновать наши молодые и горячие сердца? Повеяло какой-то особой нежностью и задушевностью родной стороны. Вспомнились лирические строки поэта:　

…землю, которую завоевал　

и полуживую вынянчил,　

где с пулей встань, с винтовкой ложись,　

где каплей льешься с массами,—　

с такою землею пойдешь на жизнь,　

на труд, на праздник и на́ смерть!　

И только сейчас я понял, как мы нуждались тогда в теплом, ласковом взгляде, слове, нам не хватало каких-то простых человеческих