дворе льет как чумной». А он нет. Втемяшил в башку и всё. Ничего не слушал. Это ты виновата, змея гадкая.

Я все равно не понимала, зачем Степан ночью поехал в город, и причем здесь я? Но сейчас это выяснять было не к чему.

— Авдотья Егоровна, вам бы успокоиться. Не дело это, такими словами ругаться. Степан вот-вот на тот свет отойдёт, — попытался её урезонить доктор.

— Так я правду говорю, Роман Фомич. От её лени и бесстыдства сбежал Степан к другой бабе! Опозорил себя с этой Улькой-негодницей.

— Зачем об этом сейчас вспоминать? Сейчас уж что? — вздохнул доктор.

— А то, что одумался, сынок-то мой! Вчера вроде к нам уже пришёл. Решил с нами жить. Так нет, нечистая его попутала. Эта непутевая ему глаза застит, — указала на меня пальцем свекровь.

Я уже ничего не понимала из слов свекрови. Было видно, что она в истерике и на взводе. А как иначе — единственный сын умирал. Потому решила не отвечать ей в той же манере.

— Авдотья Егоровна, я только попрощаюсь с ним и уйду, — тихо попросила я.

— Пошла прочь отсюда! Не пущу тебя! — прорычала, словно тигрица, бабка Дуня.

Она даже замахнулась на меня кулаком. Видя невменяемость бабки, доктор быстро спустился ко мне, отводя чуть в сторону от крыльца.

— Крепись, Глафира.

— Роман Фомич, неужели ничего нельзя сделать? — спросила я доктора.

— Нет. Он пока жив, но без сознания. Состояние очень тяжелое. Переломался весь и покалечился. Сильно поврежден позвоночник. Вряд ли он выживет.

Хотя слез у меня не было, но всё равно на душе было гадко от всего происходящего. Оказывается, Степан был мне не чужим.

— Сколько ему осталось?

— Час, может, два. Он в полуобморочном состоянии, едва дышит. Позвоночник — дело такое. Лечению не поддаётся.

— Пошла прочь, я тебе сказала, Глашка! — не унималась с крыльца агрессивная старуха. — Нечего мой двор топтать, поганка! Ты даже мизинца моего Степушки не заслуживаешь!

Доктор недовольно поморщился, видимо, ему было неприятно слышать визги бабки Дуни. Быстро распрощался со мной и поспешил к своей двуколке, что стояла у крыльца.

Я же не могла заставить себя уйти. Но свекровь стояла у входа в избу, как огнедышащий дракон, охраняя своего сына от меня.

В этот момент на крыльцо выбежала Таня, вся в слезах, и крикнула мне:

— Мамка, ну ты где? Он тебя зовёт!

Эта фраза огорошила не только меня, но и бабку Дуню.

— Иди скорее! — крикнула Таня мне, поманив рукой.

Я же перевела глаза на свекровь, ожидая её реакции на это. Та смертельно побледнела и сквозь зубы процедила:

— Ладно уж, непутёвая, иди, раз зовёт.

Я торопливо прошмыгнула мимо свекрови.

Прошла в горницу. Степан лежал на деревянной широкой лавке, застеленной только цветастым покрывалом. Егор стоял у изголовья и хмурился. Чуть сдвинулся, уступая мне место.

Я подошла ближе, наклонилась над мужем. Степан был еще жив, хрипло дышал, а его взгляд был мутным. Лицо и руки окровавлены и в глубоких ссадинах и синяках.

Он тут же узнал меня. Даже как-то встрепенулся, двинулся и тут же хрипло застонал.

Я присела на табурет рядом с ним, ближе к нему.

— Глаша... ты пришла... голубка моя..., — прошептал он тихо, почти не размыкая губ.

— Тише, не говори, Степан.

Он очень тяжело дышал, каждое слово давалось ему с большим трудом.

— Прости меня...

— И ты прости меня, — тихо ответила я.

Теперь уж нам нечего было выяснять и спорить не о чем перед лицом смерти.

Глава 38

Степан чуть сглотнул и хрипло произнес:

— Я и не гневался на тебя, Глаша. Ты права была. Нет мне прощения.

— Прощаю тебя, Степан. Иди с миром.

Он попытался улыбнуться в ответ, но у него вышла только болезненная гримаса. Он чуть прикрыл глаза, ему было совсем плохо. Я же нервно окидывала его взглядом.

Но самое непонятное то, что он не выглядел умирающим. Точнее, корчился и стонал от боли, даже задыхался, но лицо его имело румянец, и даже губы не были белыми.

В мою голову отчего-то полезли мысли о том, что, будь я в прежнем мире, я бы вызвала еще врача к Степану или отвезла бы в какую-нибудь дорогую специализированную клинику для обследования.

В какой-то момент в горнице появилась бабка Дуня, встала у печи, тихо утирая слезы.

Мысль, которая пришла мне в голову, не оставляла меня, а становилась все навязчивей.

— Авдотья Егоровна, а если бабку Нюру приведу? — обернулась я к свекрови. — Пусть она посмотрит Степана. Вдруг сможет помочь ему?

— С того света вернёт, что ли? — недоверчиво буркнула бабка.

— Он ещё на этом… жив. Даже вон мыслит разумно.

— И что за глупость балакаешь? Неужто знахарка какая-то тёмная умнее доктора с дипломами? — недовольно воскликнула свекровь.

— Ну а почему бы не попробовать? Вдруг она сможет помочь? Хуже ведь не будет. — не унималась я.

Конечно, я могла настоять на своём решении — позвать к Степану знахарку, как законная жена, имела право. Но всё же хотела, чтобы и мать его одобрила это.

— Мамка права, бабушка, — вмешался неожиданно Егор. — Бабка Нюра кости умеючи вправляет и зубы рвёт без боли. Пусть посмотрит тятю.

— Внучек, так я и не против. Только это не поможет. Пусть хоть помрет спокойно, — всхлипнула свекровь, говоря уже более миролюбивым тоном. Видимо, слова Егора имели больший вес для неё, чем мои. Хотя это и понятно: я была дурная, блудливая невестка, а Егор — любимый внучок.

— Он ещё жив, Авдотья Егоровна, и если поторопиться, то..., — продолжала гнуть свое я.

— Мамка, я побежал! За бабкой Нюрой! — уже заявил Егор и устремился к двери.

Я же снова наклонилась над Степаном. Он затих, снова потеряв сознание.

Свекровь же, что-то причитая про свою горькую долю, подошла к ведру с водой, намочила полотенце и вернулась к нам.

— Отойди, Глашка. Дай хоть оботру его от крови. Вон весь бок грязный.

— Э, не надо его пока трогать, — заявила я, не подпуская её к Степану.

Вспомнила сборы по гражданской обороне в институте. Знала, что травмированного человека, особенно у которого были повреждены спина и конечности, лучше было не трогать.