тоже так показалось, но, чтобы подтвердить догадку, решил нанести визит некоему дону Сальваторе.

Вьери вздрогнул:

— Сфинксу?

— Да.

— Вы ходили к нему? Сами? Месье, это безумие! Дон Сальваторе — не тот, к кому являются без приглашения.

— Тем не менее он меня принял. Я показал ему это послание.

— И что же? Он подтвердил подозрения?

Клим покачал головой:

— Он расхохотался и назвал это «балаганом» и «старой байкой для детей». Обмолвился, что кто-то в его городе прикрывается его именем, чтобы навести тень на его репутацию. Ему это не нравится.

— Ещё бы! — воскликнул художник. — Сфинкс не терпит, когда кто-то покушается на его влияние.

— Я так и понял. Но представьте: когда я уже откланивался, он дал мне один любопытный совет.

— И какой же?

Ардашев воззрился на собеседника и проронил:

— Он произнёс: «Ищи того, кто путает стилет с кистью».

Вьери помрачнел и вымолвил:

— Не буду скрывать: я знаком с ним. Дон Сальваторе просил меня отреставрировать несколько работ старых мастеров. Я с задачей справился, и он щедро со мной расплатился. Но почему он считает, что записка связана со мной? Это уму непостижимо!

— Нет. Он намекнул на художника. О вас речь не шла. Откровенно говоря, мне трудно представить вас, бросающего камень в окно моего номера.

— Искренне вам благодарен, — язвительно заметил маэстро.

— Но история на этом не закончилась. Вчера, около полудня, я прогуливался по Галерее Умберто I, и на меня было совершено нападение.

— Боже мой! Средь бела дня?

— Вообразите себе. Меня пытались убить.

— Но как?

— Стрелок промахнулся. У него заело оружие. Он хотел его перезарядить и уронил патрон. Хотите взглянуть?

Маэстро лишь пожал плечами.

— Вот, — Клим протянул заряд. — Этот патрон от бельгийского карманного револьвера. Нападавший находился от меня на расстоянии сорока шагов. Я показал его оружейнику. Выяснилось, что его пуля на такой дистанции вряд ли прошьёт даже плотный сюртук.

— Невероятно! Но почему он не подкрался ближе?

— Тут два варианта: либо это была инсценировка, либо злоумышленник был неопытен. Так бывает, если оружие лежит до поры и хозяин ни разу им не пользовался. Я допускаю, что он хотел меня убить, но у него не вышло.

— Господи, какие страсти!

— Я сам удивлён. Но это не самое интересное. Знаете, во время погони нападавший обронил ещё одну вещь, — промолвил Ардашев и положил на стол новенький сияющий мастихин. — Вам знаком этот предмет?

Вьери взял его в руку.

— Конечно. Но… он же ещё не был в деле, словно только что из художественной лавки.

— Вот это меня и смущает, — согласился Ардашев, не сводя глаз с собеседника. — Объясните мне, месье, как профессионал. При каких обстоятельствах живописец может очутиться на улице с таким… девственно чистым инструментом?

Маэстро лишь пожал плечами.

— Практически ни при каких. Мы не носим свои принадлежности при себе. Кисть испортится, тюбик с краской раздавится. А мастихин в сюртуке, без всего остального, — бессмыслица. Есть только один случай, когда он окажется у меня в руках — если я только что вышел из магазина и несу его в студию.

Ардашев забрал предмет, задумчиво повертел в пальцах и добавил:

— Этот человек явно искушён в живописи и разыгрывает передо мной хитроумную партию. Сначала записка с пигментом, чтобы я начал искать автора. Затем во время неудавшегося покушения он якобы теряет этот инструмент. Зачем? Вероятно, чтобы я явился в мастерскую. Но неужели он не понимал, что чистый, нетронутый мастихин — это не улика, а бутафорский реквизит, где главная роль отводится вам?

Художник отошёл к окну, долго смотрел на расстилавшийся внизу город.

— Значит, на меня пытаются бросить тень, — глухо произнёс он, не оборачиваясь. — Дорогая краска, намёк Сфинкса, покушение на вас и мастихин живописца в качестве улики. Кто-то очень хочет, чтобы подозрение пало именно на человека искусства.

— Похоже на то, — подтвердил Ардашев. — Поэтому я и явился сюда. Но я не могу не спросить: где вы были вчера около полудня?

Вьери горько усмехнулся.

— Где я мог быть? Здесь, в мастерской. Срочный заказ, — он обвёл рукой помещение.

— Свидетели?

— К сожалению, у меня их нет.

— Я понимаю.

— Месье, мне кажется, меня стремятся втянуть в какую-то скверную историю.

— Вероятно, вы перешли кому-то дорогу.

— Но у меня совершенно нет врагов! — воскликнул мастер.

— Время покажет. Однако я благодарен вам за содействие, синьор Вьери. Вы мне очень помогли.

Ардашев поклонился и направился к дверям. Он спускался по гулкой лестнице, мысленно рассуждая: «Визит к Вьери не развеял моих сомнений. Более того, я убедился, что этот человек вполне мог швырнуть камень в дверь моего балкона, устроить инсценировку со стрельбой в галерее, или просто совершить неудачное покушение и потом выронить инструмент. Уж больно он нервничал, да и глаза постоянно бегали из стороны в сторону. Кроме того, всё это могло быть сделано с одной целью — продемонстрировать, что кто-то ведёт меня по ложному следу именно к нему. А он якобы ни при чём. Маэстро наверняка успокоился и считает, что теперь оказался вне подозрений. Ну что ж, пусть так и думает».

Глава 27

«Кафе Беллини»

I

IАрдашев вернулся в отель с единственным желанием — остаться в одиночестве. События последних двух дней, сплетясь в тугой узел, требовали немедленного и холодного анализа. Череда противоречивых гипотез, намёков и откровенной лжи создавала опасную путаницу. Спешка сейчас была равносильна поражению. Надлежало выбрать очередной шаг с точностью хирурга, ведь круг подозреваемых был невелик. И ничто не способствовало ясности мысли лучше, чем полная тишина, когда нет ни людей, ни моря, ни даже этого пронзительно-синего неаполитанского неба, постоянно притягивающего взгляд и отвлекающего от раздумий.

Приняв ванну и переодевшись в халат, Клим сел за письменный стол. Он положил перед собой чистый лист бумаги и, обмакнув перо в чернильницу, принялся выводить имена. Вскоре на бумаге выстроился короткий столбик — весь его неаполитанский мир, состоящий из шести возможных виновников смерти графа Монтесано. У каждого из них имелся совершенно сложившийся мотив для преступления.

Неудивительно, что все они в равной степени могли оказаться причастными и к краже, и к подмене «Распятия Пацци». Гипотезу же о том, что вор и убийца — одно и то же лицо, он отмёл почти сразу: она не выдерживала никакой логической проверки. Каждая строка в этом перечне вызывала вопросы и таила в себе шлейф недосказанности.

Вдруг в установившемся безмолвии номера раздался негромкий, но настойчивый стук.

— Синьор, простите, — произнёс коридорный, когда Ардашев приоткрыл дверь. — Вас спешно вызывают к телефону. Внизу, у