тебя крепкая, — сказал я. — Ты обломок принял, к солнцу повернул, пальцем излом прошёл и с одного разу сказал, что работа чужая. Так делает человек, у которого и глаз, и руки при нём. Стало быть, с возрастом у тебя всё в порядке.

Я улыбнулся ему, и Крепин улыбнулся в ответ, впервые за всё это время по-настоящему, отчего лицо его собралось в мелкие складки и сделалось совсем стариковским.

— Давай, отец. Ещё увидимся.

Я хлопнул его по плечу, повернулся и пошёл за Алексом туда, где у края площади нас дожидались свои.

Ульф заметил нас первым. Он стоял у края площади рядом с Эйрой и Торном, возвышаясь над прохожими почти на голову, а когда мы с Алексом выбрались из редеющей толпы, лицо великана расплылось в такой широкой улыбке, что светлые усы над губой поднялись вместе со щеками. Пых тоже пришёл в возбуждение, сорвался с его плеча, взбежал по затылку на макушку и принялся носиться среди выгоревших волос, оставляя за собой короткие оранжевые искры, которые гасли прежде, чем успевали коснуться земли.

— Кай и Алекс добрые! — объявил Ульф на всю площадь, указав на нас пальцем. — Кай добрый, и Алекс тоже добрый. Оба добрые! Гы-гы-гы!

Он засмеялся с таким счастливым простодушием, словно мы только что совершили величайший подвиг, доступный человеку, а Пых поддержал его тонким трескучим писком и замер на макушке, встав на задние лапки. Несколько прохожих оглянулись, мальчишка с дощечкой кузницы Горана сбился на половине заученной похвалы, а Ульф продолжал сиять, совершенно довольный произведённым впечатлением.

Торн стоял чуть поодаль, придерживая культю в перевязи, и смотрел на меня из-под опущенных бровей. Его лицо сохраняло привычную мрачность, хотя в глубине взгляда мелькало сдержанное одобрение, которому он пока не собирался давать голос. Эйра держалась рядом с ним, сцепив пальцы перед собой, и при моём приближении отвела глаза к мостовой. Плечи у неё застыли, подбородок слегка опустился, и вся её поза говорила о словах, которые уже поднялись внутри и остановились у самого горла.

— Нам пора, — сказал я, оглянувшись в сторону улицы. — Из-за этой остановки мы можем явиться позже назначенного, и вина будет моя. Я пытался пройти мимо, только ноги всё равно сами повернули к тому навесу.

Торн молча кивнул, приняв сказанное без возражений. Эйра подняла на меня взгляд, губы её дрогнули, словно она хотела заговорить, затем снова опустила глаза. Я усмехнулся, поправил кошель под рубахой и направился к выходу с площади, поскольку времени на долгие разговоры у нас уже в самом деле оставалось мало, а Мариус Костолом произвёл впечатление человека, который назначает срок единожды и считает услышанное обязательным к исполнению.

Спутники двинулись следом. Ульф шёл сразу за мной, всё ещё улыбаясь и время от времени поднимал ладонь к голове, страхуя Пыха на крутых поворотах. Алекс пристроился рядом, придерживая короб, Торн замыкал шествие вместе с Эйрой. Первые несколько улиц мы прошли почти молча, и в этой тишине ощущалась неловкость, исходившая главным образом от Эйры. Торн тоже о чём-то размышлял, судя по тяжёлому взгляду, устремлённому под ноги, хотя его молчание было привычным и редко требовало объяснений.

Эйра, думается, проживала случившееся иначе. Я чувствовал, как она снова прокручивает собственные слова о возможной вине Крепина и вспоминает толпу, готовую растоптать старика под крики человека с поддельным мечом. Вероятно, ей хотелось попросить прощения или признаться в том, что она слишком быстро поверила крикуну, но привычка держать чувства при себе всякий раз останавливала её прежде первого слова. Мне подобные извинения были ни к чему. Решение вмешаться принадлежало мне, а спутники имели полное право оценивать чужую ссору по-своему, тем более что наша задержка могла обернуться неприятностями в Доме Сильных, и отвечать за последствия предстояло именно мне.

А все таки польза от случившегося уже успела проявиться. Крепин оказался старым цеховым мастером с действующим клеймом и сорокалетним именем в Медном Ряду, а его обещание поручиться за меня открывало дверь, существования которой я ещё несколько минут назад даже не подозревал. Второго человека старик тоже обещал найти. За несколько задержанных мгновений мы получили больше, чем можно было рассчитывать получить за простую помощь, и от этой мысли внутри становилось спокойно.

Порой путь отвечал на поступок удивительно быстро. Я почувствовал желание остановиться возле чужого навеса, подошёл к старику и сделал то, что считал правильным, после чего мир почти сразу вложил мне в руки поручительство, способное сберечь месяцы хождения по цеховым кабинетам. Можно было назвать случившееся откликом Ци, которая пронизывает людей вместе с их намерениями и незримо связывает одно дело с другим. Можно было признать в нём обычную случайность, родившуюся из удачного стечения обстоятельств. Ответа всё равно никто не даст, и именно эта неизвестность делала жизнь особенно живой, потому что следующий удар молота всегда раскрывал в заготовке то, чего мастер ещё мгновение назад увидеть не мог.

Мы вышли с площади на улицу, ведущую под уклон. Здесь поток сделался свободнее, навесы остались позади, а вместо ремесленных лавок вдоль мостовой потянулись дома с узкими входами и дощечками учреждений над дверями. Я мысленно восстановил объяснения Бертольда: сперва перекрёсток с водокачкой, затем поворот вдоль стены, после которого должна встретиться лавка медника со слепым нищим. Квартальный повторял путь дважды, заставил меня пересказать его и остался доволен, поэтому заблудиться казалось почти невозможным.

Через несколько минут мы дошли до водокачки, сложенной из тёмного камня и накрытой медной крышей, позеленевшей по краям. Возле неё стояла очередь с кувшинами, двое водоносов ругались из-за места, а служка в синей накидке медленно вращал тяжёлый ворот, поднимая из глубины окованный бочонок. Я свернул влево, повёл всех вдоль стены и вскоре обнаружил, что улица раздваивается возле дома с арочным проходом, о котором Бертольд ничего не говорил.

Я остановился и оглядел оба направления. Один проулок уходил вниз, где между крышами блестела вода Аргенты, второй поднимался к тесной площади, заставленной повозками. Лавки медника нигде не было видно, слепой нищий с деревянной чашкой тоже отсутствовал, а стена, вдоль которой мы шли, внезапно заканчивалась воротами чужого двора.

— Кажется, этот поворот квартальный описал особенно ясно, — заметил цинично Алекс.

— Именно поэтому мы стоим здесь и размышляем, — ответил я, всматриваясь в вывески. — Хорошее объяснение должно оставлять человеку пространство для собственного открытия.

Алекс тихо фыркнул и поднял руку.

— Вон знак медника.

И правда, на углу верхнего проулка висела тёмная медная