дивизии, никакие приказы о зачистках не спасут вас. Каждый, кто отдавал приказы о казнях, каждый, кто превращал лагеря в фабрики смерти — будет найден и казнён. Расплата неизбежна. Ваша судьба — стать навозом для нашей земли, если не успеете сбежать в ваши норы. Но и там мы вас найдём и выкурим, когда придём к вам в дом.

Мы — это голос тех, кого вы пытались сжечь и мы не замолчим. Вы допустили роковую ошибку напав на нас и теперь вам придётся отвечать за неё.

Командир 13-й бригады спецназначения НКВД, Гридень'.

Я отошел на шаг, любуясь «картиной». Рядом, побледневший и с трудом сохраняющий равновесие, стоял кинооператор. Его камера все еще гудела, фиксируя детали: повешенное послание, искаженное лицо бывшего хозяина Украины и тишину, которая постепенно охватывала площадь.

— Снимай, — сказал я ему, глядя прямо в объектив, словно обращаясь к тем, кто будет смотреть это в Берлине. — Пусть смотрят. Пусть каждый, кто планирует карательную операцию, знает: за ними уже пришли и пощады не будет ни кому.

Пока группа «А» заканчивала с Кохом, группа «Б» под командованием Петренко полностью захватило здание гестапо. Штурм здесь был не менее яростным, но куда более методичным. Сначала шквальным огнём пулемётов вынесли все немецкие укрепления, а затем наша БА-10 рявкнула и от дверей остались одни воспоминания. Пришлось бронемашине на мгновение отвлечься, она как раз методично посылала осколочные снаряды в окна здания, откуда торчали стволы пулемётов. Хотя большая часть гарнизона отбыла в Житомир, но сил в городе у противника оставалось прилично. Вот немцы и укрепили здание гестапо, вот только это им не помогло. Как говорится — против лома нет приёма, окромя другого лома. Так и тут, против орудия бронеавтомобиля немцы ничего выставить не смогли.

Когда наши бойцы ворвались через пролом, сделанный БА-10, они не дали врагу опомниться. Использовали тактику «очистки коридоров»: в каждый дверной проем сначала летела граната Ф-1, затем — очередь ППШ, и лишь потом «тройка» входила в помещение. Гестаповцы, застигнутые врасплох, пытались забаррикадироваться в своих кабинетах, но наши люди работали как хирурги — выстрел в замок и удар по двери, а затем граната в помещение, всё это не оставляя времени противнику на раздумья. Главное, не надо опасаться, что в помещение окажутся свои или гражданские. Самое основное началось, когда здание было «зачищено» от активного сопротивления. Наша цель была не только в документах, но и в тех, кого они держали в своих подвалах.

— Проводника сюда! — крикнул Петренко.

Местный подпольщик, знавший устройство здания, жестом показал на тяжелую стальную дверь, ведущую в подвальный блок. Там, за мощными засовами, находились камеры пыток и временного содержания.

Мы выбили замок очередью в упор. Запах в подвале был невыносимым: смесь хлорки, крови, сырости и нечистот. Но стоило нам осветить фонарями коридор, как из камер донеслись стоны.

— Выводите всех! — скомандовал Петренко. — Живых — в грузовики, без промедления.

Это была сцена, от которой даже у бывалых бойцов сжимались кулаки. Люди, выходившие из камер, больше напоминали призраков: изможденные, полуголые, покрытые следами побоев. Одни не могли идти сами, и их бережно подхватывали на руки наши бойцы.

Кинооператор, следуя за группой, опустил камеру ниже. Он снимал не только наших бойцов, но и лица спасенных. В объективе — глаза, полные шока и медленно просыпающейся надежды. Это было самое сильное доказательство преступлений гестапо: живые свидетели, которые теперь были свободны. И главное, основная масса заключённых были мирными жителями.

— Тихо, тихо, браток, — приговаривал один из наших бойцов, укутывая в немецкую офицерскую шинель совсем юного парня, который едва держался на ногах. — Мы свои. Теперь всё, Ровно наше.

Пока одни бойцы выносили арестованных, другие споро потрошили сейфы. Папки с пометками «Geheim» (Секретно) и «Streng Geheim» (Строго секретно) полетели в сидоры. Здесь были списки агентуры, планы карательных операций, личные дела сотрудников гестапо — всё, что составляло основу немецкого террора на Украине.

— Группа «Б» на связи, — передал Петренко. — Заложники спасены, архивы у нас. Приступаем к минированию подвалов. Кох у вас?

— Кох у нас, — отозвался я. — Отходим по графику.

Мы не оставили гестапо шанса восстановиться. Прежде чем покинуть здание, мы заложили заряды в несущие конструкции подвала, где располагались камеры пыток. Ровно должно было запомнить этот день не как день оккупации, а как день возмездия, когда каратели сами стали добычей.

Ровно захлебывался в хаосе. Немецкие части, базировавшиеся в казармах на окраинах, были дезориентированы. Они слышали мощные взрывы в центре, видели зарево пожаров, но не получали ни одного приказа. Телефонная станция молчала — штабные линии были мертвы. Радиосвязь с Рейхскомиссариатом тонула в «белом шуме» — наши специалисты по РЭБ методично забивали эфир мощными помехами, превращая любые попытки вызвать центр в пустой треск в наушниках.

Первые две колонны — грузовики с пехотой и мотоциклетный взвод — выдвинулись к зданию Рейхскомиссариата с полным спокойствием. Они были уверены: в тылу произошло «ЧП», которое решится за пару минут. Они не знали, что мы их уже ждем.

Грузовики с бойцами «Гридня» были расставлены как ловушки на ключевых перекрестках, перегороженных «случайно» заглохшей техникой. Когда немецкая колонна замедлилась перед затором, из кузовов наших «Опелей» откинулись тенты.

— Огонь!

С дистанции в пятнадцать метров заработали «Максимы» и ДП-27. Это не было перестрелкой — это было избиение. Немецкие солдаты, сидевшие в кузовах, даже не успели спрыгнуть. Свинцовый ливень буквально выкашивал их ряды. Пулеметные очереди прошивали кабины грузовиков насквозь, сбивая водителей и превращая машины в неуправляемые груды железа, которые, врезаясь друг в друга, намертво блокировали улицу. Оставшиеся в живых немцы, вывалившиеся на асфальт, в панике пытались занять оборону за колесами, но их накрывали гранатами.

В это же время другая немецкая группа попыталась прорваться к Гестапо со стороны жилого квартала. Они шли цепью, осторожно, пытаясь понять, кто и откуда ведет огонь.

— В рацию кричат, — заметил Петренко, слушая эфир через наш перехватчик. — «Где штаб? Почему молчит Кох? Что происходит?»

Я усмехнулся. В их эфире был сплошной ад из проклятий и паники. Офицеры пытались связаться с комендатурой, с Гестапо, с охраной комиссариата, но в ответ слышали только наш, специально подготовленный «шумовой занавес», перемежающийся записью немецкого военного марша, искаженного до неузнаваемости, что еще больше сводило немцев с ума.

Когда они вышли на простреливаемый участок перед Гестапо, их встретил «балет смерти». БА-10, стоявший за углом, выкатился на позицию