потому что думал, что сладкое балует, а я думала, что пятилетнему волчонку, который не спал две ночи, нужно утро, в котором что-то его.

— Ты ключ от лечебной взяла с собой, — сказала Дора, не поднимая глаз от репы.

— Взяла.

— Не отдашь.

— Нет.

— Он спросит.

— Я покажу ему почерк жены.

Дора подняла голову. Глаза у нее были маленькие, быстрые, как у мыши под половицей, и видели больше, чем любые глаза в этом доме.

— Покажешь когда?

— Когда дети будут в детской и он будет один. Сегодня.

Она кивнула и вернулась к репе. Я поняла, что она одобрила. Дора не говорила одобрения вслух, она одобряла тем, что продолжала чистить репу, а не выходила из кухни жаловаться.

Шаги на лестнице были Мирины. Я узнала их по тому, как она ставила ногу, сначала на носок, потом на пятку, чтобы не скрипнула половица. Она вошла, увидела миску с маком, и у нее дрогнуло лицо. Не улыбка, дрогнуло. Она была слишком взрослой, чтобы улыбаться миске.

— Это ему, — сказала я.

— Он проснется через минуту, — сказала она. — Я слышала, как он перевернулся.

— Тогда неси миску наверх сама, чтобы он увидел твои руки, а не мои.

Она взяла миску обеими руками, прижала к груди и пошла к лестнице. У ступеньки обернулась.

— Таис.

— Что?

— Он вечером приходил к двери сторожки. Стоял долго. Я слышала.

— Я спала.

— Я тоже слышала, что ты не спала.

И ушла. Я осталась одна у плиты и почувствовала, как у меня защипало глаза. Не от дыма, от того, что девятилетняя девочка заметила то, чего не заметил альфа. Что я не спала. Что я его слышала. Что я не открыла. Что это тоже был мой выбор, и она его запомнила первой.

Лучик спустился сам, в одной рубашке, босой, с прилипшей ко лбу прядью. Увидел меня, подбежал и ткнулся лбом в бедро, как котенок. Я положила ладонь ему на макушку и почувствовала, как под пальцами бьется тонкая жилка. Он пах сном, теплом и маком из миски, которую Мира унесла наверх.

— Тять, нет, — сказал он.

— Мама утром нет, — сказала я. — Мама утром каша с маком.

Он поднял голову и посмотрел на меня так, словно проверял, действительно ли я это сказала, или ему послышалось. Я кивнула. Он взял мою руку и прижал к щеке, и его щека была горячая, шершавая и мокрая от чего-то, что я предпочла назвать сном.

Мира вернулась, села за стол, и мы ели молча. Дора гремела котлами, но в этом грохоте было что-то домашнее, как будто кухня наконец признала, что в ней снова кто-то ест. Я доела, вымыла миску, вытерла руки о чистое полотенце и пошла в кладовку за бумагой.

Чистый лист я нашла не сразу. В верхнем ящике лежали счета, в нижнем — обрывки бересты с хозяйскими пометками. Я перебрала стопку и вытащила три листа, которые когда-то были частью большой книги, а теперь хранились отдельно, потому что были слишком хороши для счетов. Плотные, с водяным знаком, без линовки. Я сложила их стопкой, достала из ящика чернильницу, перо и промокалку, отнесла все на стол в большой зале и села ждать.

Марек вошел через полчаса. Без полушубка, в расстегнутом тулупе, пахнущий холодным сеном и лошадью. Он не ел, он пришел прямо с конюшни. Увидел стол, чернильницу, бумагу и меня, и остановился.

— Садись, — сказала я. — Будем писать.

Он сел напротив. Я обмакнула перо, стряхнула лишнюю каплю и написала первой строкой дату. Потом подняла глаза.

— Условия те же, что вчера. Зима. Без руны. Без титула. Дети неприкосновенны. Но я добавлю четвертый пункт, потому что вчера его не было, а он нужен.

Он молчал. Перо замерло над бумагой.

— Я буду стоять у ворот, когда ты не слышишь. И говорить вслух, что пахнет. Ты не будешь мне приказывать, чем пахнет.

Он смотрел на меня, и я видела, как у него в виске бьется жилка, как у Лучика полчаса назад.

— Ты ставишь мне условие, — сказал он.

— Я ставлю дому условие. Ты его подпишешь.

Он протянул руку через стол и взял перо из моих пальцев. Не вырвал, взял. Его пальцы были холодные, и я на секунду почувствовала, как теплеет кожа у меня на запястье под рукавом, как будто там, где браслет первой жены когда-то носил Марек, у меня теперь было свое, никому не видимое кольцо.

Я отдернула руку раньше, чем он успел это заметить.

Наверху скрипнула кровать Лучика, и я замерла, прислушиваясь. Тихо. Значит, не проснулся, а перевернулся. Мира, наверное, тоже спит. Я поднялась, задула свечу, вышла из лечебной и заперла дверь на ключ. Не на щеколду, на ключ, потому что в этом доме щеколду открывают чужим духом.

В сторожке я разложила на столе три вещи. Ключ от школы, ключ от лечебной, береста с его подписью. Рядом положила тетрадь Лины, открытую на той странице. Если утром он спросит, почему я не отдала ключ от лечебной, я покажу ему почерк жены и его собственное неверие. Не сейчас. Сейчас мне нужно спать четыре часа и быть в кухне к рассвету, пока Лучик не проснется голодный.

Я легла, не раздеваясь, и долго смотрела в потолок. Запах меда и полыни стоял у меня в носу, хотя воротника Марека здесь не было. Это был мой собственный страх, что я снова учуяла чужое слишком поздно.

Глава 13 Разговор после совета. Новый след

Письмо лежало на столе, как забытый нож. Белый лист, сургучная печать, буквы, выведенные ровно, как по линейке. Я села на лавку и подвинула к себе свечу, чтобы чернила не казались тенью.

Дверь была заперта на ключ с вечера. Ключ висел у меня на поясе, теплый от тела, потому что я так и не легла. Лучик уснул час назад в человечьей форме, свернувшись возле печи, и Мира впервые за две недели улеглась рядом, не у двери, а на коврике. Дора отнесла им миску с маком и вернулась, качая головой. Я слышала, как она бормотала в коридоре: «Уснули, и слава богу».

Я не могла уснуть. Мне нужно было это письмо.

Я взяла его двумя пальцами, как траву, у которой не знаешь названия. Поднесла к свету. Буквы не дрожали. «Милая моя Лина. Я давно тебе не писала. У меня все хорошо. Работаю у добрых людей. Береги детей. Когда вернусь, все расскажу». Подписи не было. Только число,