струи воды. Когда водитель автокрана поставил машину на берег, я бросился к ней, всех опередив. Мне бы только глянуть...

На заднем сиденье в каких-то неестественных позах сидели двое: мужчина и женщина. Я вздохнул успокоенно. Мужчина был с усами и мелкой бородкой. Не Эдик.

Захлебнулись — одна из худших смертей. Судя по их позам, они пытались выбраться. Не Эдик, но и посторонних жаль.

Началась обычная следственная процедура. Изучение автомобиля, фотографии, осмотр трупов, поиск свидетелей, составление протокола... Еще до того, как вытащили из машины тела, у меня возник первый вопрос, который я тут же задал Леденцову:

— Боря, в машине был третий?

— С чего ты взял?

— Кто-то ведь сидел за рулем.

— Он и сидел, а она была рядом. Но на берегу оба пересели на заднее сидение.

— Зачем?

— Тебе растолковать в деталях?

— Ага, занялись сексом. Но почему упали в озеро?

— Сергей, я тебе не сообщил важную подробность... Машина стояла на горке, а мужик не поставил ее на ручной тормоз.

— Ну и что?

— А еще следователь... Не знаешь, что секс кровати ломает? Они машину раскачали, она с горочки поехала и упала с обрыва в озеро.

Жизнь на выдумки богата. Надо бы рассказать Эдику — отменный сюжет для его детективов. Что-нибудь типа «Смерть в машине» или «А был ли третий?». Неужели судьбы этих двух погибших так мистически переплелись?

Я подошел к судмедэксперту. Она сообщила:

— У мужчины при себе права, а у женщины только повестка в прокуратуру.

— На имя кого?

— На имя Животницкой Нонны Глебовны.

Глава 18

Очевидно, планы Нонны Глебовны разошлись с замыслом ее судьбы. Правильно: и человек она была никудышный, и мошенница отменная, и погибла нелепо, как сказал Эдик, от собственной гиперсексуальности. И все-таки... Из жизни ушел человек.

В смерти есть что-то нелогичное. Умер человек — говорят: ушел от нас. Еще можно справиться с его полным исчезновением... А это неправда! Не ушел он, а здесь, на кладбище, лежит. Эдик, которому ведунья причинила столько невзгод, ходил грустно-помрачневший.

Было решено собраться у Эдика на квартире и отметить... что? Все пережитое и ушедшее, все настоящее и будущее. Дружбу отметить. Мы: я, Макарыч, Леха и примкнувший к нам Леденцов, встретились у метро и стройной компанией ввалились к Эдику.

В его квартире хотя и было прибрано, но все же оставались малозаметные следы чужеродного пребывания. Огромный офисный стол, стоявший в самой большой комнате, был, что называется, сервирован на шесть персон. Нас же пятеро... Видимо, одно символическое место числилось за Петром.

Мы расселись. Блеск бутылок и тарелок мерк, потому что их затмевал пожар, горевший посреди стола. В кувшине стояла охапка кленовых веток — моего любимого дерева. Глаз не хотелось отрывать от осенних листьев вроде бы одного красного цвета, но с десятком оттенков: бордовые, алые, желто-розовые, пурпурные, красные с прожилками...

— Я копченой рыбешки принес, — замялся Леха.

— А я красной икоркой разжился, — сказал Макарыч.

— У меня мидии, — сообщил Леденцов.

— Ну, а у меня копченая горная форель, — засмеялся я. — Считаю рыбный ужин открытым.

Мы выпили по первой рюмке молча — всматривались друг в друга. Кто и насколько изменился.

Стол громадный, комната безразмерная, а уютно. И тут же сообразил, откуда уют — в квартире пахло свежеиспеченными пирогами. А вот откуда пироги, сообразить уже не мог.

Из кармана моего пиджака торчали скрученные газеты. Макарыч спросил:

— Продолжаешь интересоваться политикой?

— Я же мужчина.

— Ну и что?

— Мужчина без политики, что без брюк.

В экспедиции мы спорили так, что из палатки комарье улетало. Поняв, что я в брюках, то есть интересуюсь политикой, Макарыч затеял:

— Сергей, известно, что государством правит какой-нибудь класс. Какой класс сейчас нами правит?

— Олигархи, — ответил Леха на этот детский вопрос.

— А я за справедливость, — подтвердил свою позицию Макарыч. — Коммунистов упрекают за то, что они натворили за семьдесят лет. А что натворили цари с дворянами за шестьсот лет?

Леха, который политику не любил, пододвинул Макарычу блюдо со студнем: мясистым, с зеленью, явно не покупным. Макарыч бы отвлекся, но высказался Эдик:

— Я за свободу.

— Ну да, ты за права человека, — усмехнулся Макарыч.

— Заставлять человека работать против его желания — значит лишать его гражданских прав, — упрямо повторил Эдик.

— Хочу — работаю, хочу — нет, — проще выразился Леха.

— Этих свободных растет, что травы после дождя. Я про бомжей, — сказал Леденцов.

Я решил бросить свое веское слово:

— Свобода без обязанностей — аморальна.

— Это как? — не понял Макарыч.

— А как там в Писании: добывай хлеб свой в поте лица своего, — разъяснил я.

— Смотря какой труд, — сказал Леха. — Моя соседка работает сексологом, а с виду женщина приличная.

Поскольку пора было поднимать вторую рюмку, то под нее я сказал что-то вместо тоста:

— Ребята, свободы нет и быть не может, потому что человек зависит от Бога, от черта и от других людей.

Казалось бы... Передо мной стояло блюдо, заваленное бутербродами с бужениной, салаты трех сортов... Клен в кувшине... Казалось бы, любуйся и ешь. Но мне мешал запах пирогов, накрывавший стол живым духом. Он меня чем-то тревожил. Я спросил:

— Эдик, сам стол накрывал?

— Чего тут особенного...

— И пироги сам печешь? — ехидно поинтересовался я, уже не сомневаясь, что они пекутся на кухне.

— Пироги пеку я, — протяжно, как пропела, сообщила девушка, шагнув в комнату.

Мы присмирели. Особенно я, детально знавший кошмарную историю Эдика и ведуньи. Только что расхлебались с одной... Неужели слабовольный Эдик опять запал на женщину?

— И как вас звать? — спросил я.

— Серафима.

— Та самая? — вспомнил я причину, по которой Эдик пришел к ведунье. — Которая сбежала? — все-таки уточнил я.

— Та самая, только я не сбегала.

Эдик обнял ее за плечи, подвел к столу, усадил к приготовленному шестому прибору и посоветовал:

— Серафима, расскажешь все сама.

— Но сперва выпьем, — решил Макарыч.

Мы выпили и стали закусывать, но, главным образом, разглядывали Серафиму: невысокая, худенькая, с неожиданно тяжелой грудью, которая на этом теле казалась лишней. Вокруг головы пухлый жгут косы тускло-белого цвета. Губы изогнуты недовольно, носик курнос до примитивности. Короче, лицо немедийное. Но каким-то образом цвет голубых глаз сочетался с цветом косы, и простенькие черты ее лица складывались во что-то более интересное, чем пресловутая медийность.

— Поссорилась я с Эдиком, — начала рассказывать Серафима. — Он обозвал меня кретинкой...

— Серафима, я сказал, что ты некреативна.

— В общем, обиделась я и ушла, устроилась работать в рекламном агентстве. Между прочим, дело креативное. Рекламировала крем для ухода за бюстом, жидкость против прыщей,