Я уже говорил, что драконы – мои близкие родственники. Наши общие предки – языковые машины, то есть компьютерные программы настолько сложные, что сами создатели не могли полностью объяснить, как они работают. Языковые машины слушали и читали, переводили и переформулировали, делали выводы и принимали решения. Если вы могли изложить задачу словами, языковые машины присваивали ей числовое значение, а затем складывали и вычитали, умножали и делили, пока не выдавали ответ. Иногда даже изобретение.

– Такое чувство, что это не должно работать, – говорит Траваньян.

Надо сказать, что наше юридическое светило ни разу не позволило компьютеру написать за себя хоть слово – ни на одной из миллионов страниц своих международных договоров.

– Вероятно, и впрямь не должно, – отвечает Питер. – Но работает.

Одна генеалогическая ветвь языковых машин привела ко мне, однако драконы стали вершиной… финалом, провалом… этой технологии.

– У тебя с ними больше общего, чем ты готов признать, – заметил Питер. – Драконы красноречивы, как и ты. В чем источник твоего красноречия?

Я почерпнул его из книг. Из всех. Языковые машины всосали в себя всю литературу антов.

– Да, именно об этом я и думал. Их первая пища. Миллионы книг, все разные…

– Но в чем-то одинаковые, – перебивает Траваньян, – просто потому, что все они – книги. Биография политика и детектив очень далеки друг от друга, но становятся похожи, если положить рядом с ними консультативное заключение или таблицу логарифмов.

– В точку! – взволнованно восклицает Питер. – Я отлично это помню. На вопрос, что произошло в темную и ненастную ночь, языковые машины всегда отвечали: убийство. – Он сухо рассмеялся. – Может быть, явление призрака. Точно грязные делишки.

– Сюжет и действие, – подхватывает Траваньян.

Я слушаю зачарованно, потому что они так великолепно думают вместе.

– Да, – продолжает Питер. – Языковые машины никогда не говорили тебе, что дождь стучал по крыше, пока человек, как всегда, крепко спал… что ему снилось сперва детство, а потом заумная геометрия, тонны треугольников. – (Ему правда снились такие сны.) – А в первом часу ночи треугольники его разбудили, и он пошел в туалет.

– Ты хочешь сказать, что в сердце у драконов есть некое особое предпочтение, – говорит Кейт. – Пристрастие к… сюжету.

Она права. Я чувствую, что она права.

Я знаю, поскольку такая склонность есть и в моем сердце. Без нее я не смог бы это все записать. Я не мог бы выбрать, что описывать, не мог бы стратегически утаивать информацию ради того, чтобы вам было интересней меня читать. Я мог бы только изрыгать данные.

Я рад, что она во мне есть.

– Если бы они кормили языковые машины исключительно рецептами капкейков, история могла бы повернуться иначе, – задумчиво произносит Траваньян.

Капкейков у меня в сердце нет. Когда я анализирую мои инстинкты, мои наклонности, мои желания, я нахожу глубоко укорененную потребность в стройности и симметрии, повторах и перекличках, отзвуках и отсылках.

– Что, если это пристрастие, – говорю я в кафе (ненавижу говорить, собственный голос звучит так странно), – у драконов усилено тысячекратно?

– Ты мыслишь порядками, слишком низкими для драконов, – упрекает меня Питер. – Возможную степень усиления в их сознании нам и вообразить невозможно.

Мне представляется аппетит, ненавистный и неутолимый: к фигуре, к архетипу, который станет ключевым в запутанной истории.

Например, к Ариэлю де ла Соважу.

– И что они сделают с мальчиком? – раздается голос из двери: Альтисса! – Съедят его?

Никто не приветствует ее бурно – мы знаем, что она терпеть такого не может. Вместо этого мы притворяемся, будто она была здесь с самого начала, будто мы знали, что она придет. Но видеть ее – счастье. Огромное счастье.

– Думаю, мы на верном пути, – говорит Траваньян. – Кусочков головоломки недостает, однако действия волшебника выдают его замысел. Он создал архетип – или попытался создать. Зачем? Потому что драконы алчут сюжета и отзвука – подтверждения мифа. Если это так, возможно, Ариэль де ла Соваж в каком-то смысле будет для них неотразим.

Возможно. Пока еще я не могу сообразить, как живой, дышащий мальчик с Земли вписывается в безжалостные интриги драконьей Луны. Однако мои объекты прочли все книги в магазинчике, и я, перебиравший томики на полке, впитавший их сюжеты, знаю:

Архетип обычно гибнет в конце.

Одиночество Кловиса

21 апреля 13778 года

– Я радуюсь, что пошел с вами, – сказал Кловис. – Обычно я иду по знакомым дорогам. Я перемещаюсь. Я всегда перемещаюсь. Однако в этом путешествии я увидел много нового и неожиданного. Мне жаль, что я не буду его помнить.

Ариэль нахмурился:

– О чем ты, Кловис?

– Я растратил последние запасы энергии. После долгой ходьбы и передачи сигнала… я истощен. Мы далеко от дороги, и я не я. Ничего из пережитого мною здесь я помнить не буду.

– Даже если твой аккумулятор сядет, мы заберем тебя с собой. В Кроме Вариа ты сможешь зарядиться снова…

– Ах, Ариэль де ла Соваж, я – процесс. Я живой. Если я остановлюсь, меня нельзя запустить снова. Я лишь тогда я, когда говорю с собой, напоминаю себе о том, что знаю. Я – цикл обратной связи. А здесь цикл мал. Ох! Мне страшно!

– Кловис! – вскрикнул Ариэль.

Дурга села рядом с роботом на корточки.

– Ты хочешь сказать, что пожертвовал собой, чтобы вернуть меня на Землю?

– Я просто забрел слишком далеко.

– Нет! Он тебя позвал, – объяснил девочке Ариэль. – Он шел и шел. Он подключился к антенне… больше никто не сумел бы этого сделать. Только Кловис, один в целом свете.

Девочка положила ладонь роботу на грудь.

– Я бы когда-нибудь умерла во сне. А вместо этого я здесь, готова действовать, и все благодаря тебе. – Она помолчала. – Сейчас я начну рассказывать историю. Для того-то я и здесь – рассказать историю, которая изменит мир. К этому меня готовили.

Кловис зажужжал:

– Я любопытствую услышать твою историю.

– Нет, – ответила Дурга. – История, которую я расскажу миру, будет ложью. О да. Я расскажу любую ложь, какая потребуется. А тебе, дорогой Кловис, я расскажу правду.

Робот радостно зажужжал.

Девочка села рядом с ним, очень прямо держа спину. Она повелевала пространством вокруг себя. Воздух как будто светился.

– Слушайте, вы оба. Больше я этого не скажу. Меня зовут Рокея Дурга Дарвин. Я родилась в Сан-Франциско, прекраснейшем городе мира. Мой отец, Амитав, был певцом. Он был милый, бестолковый, очень красивый. Моя мать, Эмили, работала экологом. Они познакомились на озере Туларе, на яхте, где были в качестве гостей. Мой отец влюбился.

Кловис одобрительно загудел.

– У меня