очень нравится печёный картофель. Это с детства одно из его любимых блюд.

— С детства? — поручик снова пожал плечами. — Знаете, мадам, я бы таким сведениям не очень доверял. Даже если они от маменьки Пушкина, она могла не заметить, что мальчик вырос, поэтому теперь любит пунш и шампанское, а по утрам рассольник хлебает.

Дама, «внесшая большой вклад», нехотя призналась:

— Да, мне сообщил об этом человек, знакомый с матерью Пушкина. А ваши сведения, по правде сказать, не радуют, хоть и похожи на правду.

За столами повисла напряжённая тишина. Ржевский понял, что должен срочно порадовать дам рассказом о Пушкине, показывающем поэта с хорошей стороны.

— Кстати, о правде. Должен вам сказать, дамы, что Пушкин правду очень уважает, но ради женского полу готов врать напропалую. Ради спасения женской репутации, например. Или девической репутации. Помню, как-то в Одессе…

Напряжение в воздухе рассеялось. Дамы слушали с благожелательными улыбками, поэтому поручик продолжал:

— Приходим мы с Пушкиным в гости к одному семейству, а там почти сплошь женский пол: сёстры-погодки возрастом от двадцати двух до шестнадцати лет. Бесприданницы, поэтому маменька принимала гостей без разбора. Авось кого-нибудь из гостей посватается.

— Надеюсь, история приличная? — на всякий случай спросила Рыкова, чтобы Ржевский помнил о предупреждении, которое она сделала ещё до начала заседания.

— Разумеется, — ответил тот. — Всё кончилось очень даже прилично, а ведь могло и неприлично.

— Интересно, — сказала дама, «внесшая большой вклад».

— В общем, — продолжал поручик, — сели мы все в саду. Пушкин себе одну из сестёр выбрал, которой восемнадцать, и в беседку увёл. Беседка виноградом увита. Что в ней происходит, не видно, но мать будто не заметила, а отец вышел куда-то.

— Вы сказали, что история приличная, — напомнила Рыкова.

— Приличная, — ещё раз уверил Ржевский. — Я семейство разговором развлекаю, но вдруг из беседки слышатся страстные девичьи возгласы: «Саша, Саша, не надо!»

— Так история приличная или нет? — опять спросила Анна Львовна.

— Приличная, — повторил поручик в третий раз. — Вы дослушайте! В общем, маменька не вмешивается. Мало ли: вдруг дело к свадьбе идёт. Но тут отец семейства вернулся: «Что ещё за Саша⁈» Пушкин с девицей выходят из беседки. Отец на дочь напустился: «Ты чего нас позоришь?» А Пушкин говорит: «Она не позорит. Ваша дочь мне про кошку рассказывала». Отец не унимается: «Да хоть про слона. Зачем она вас, господин Пушкин, Сашей называла?» Пушкин возражает: «Не называла. Вы слышали не „Саша“, а „са ша“. По-французски это значит „её кошка“. Ваша дочь мне про кошку своей подруги рассказывала». Отец не верит: «А „не надо“ к чему было?» Пушкин в ответ: «Ваша дочь просила стихи про кошку не сочинять. Сказала, что простая кошка недостойна, чтобы её в стихах увековечили. Потому и кричала: „Не надо, не надо!“ Но я всё равно увековечил». И читает стихи:

У Лукоморья дуб зелёный;

Златая цепь на дубе том:

И днём и ночью кошка чёрна

Всё ходит по цепи кругом…

— О! — воскликнула дама, «внесшая большой вклад». — Я этих стихов раньше не слышала. А как там дальше?

— Дальше не помню, — признался поручик. — Помню только, что Пушкин эти стихи задолго до истории с беседкой сочинил. Но после всем рассказывал, что сочинил прямо в беседке и что, раз уж девица просила про кошку не сочинять, заменил «кошка чёрна» на «кот учёный». Вот что Пушкин готов делать ради женского полу и спасения репутаций. Вранья не любит, а врёт. Вот такой он человек — благородная душа.

Дамы начали задумчиво вздыхать. Судя по выражению лиц, большинству история понравилась, а Пышкина заметила:

— Чудесная история. Помню, у меня похожий случай был. Я тогда уже замужем была, и за мной ухаживал один офицер. Завёл меня в беседку. Я ему: «Лёша, Леша, не надо!» А тут муж мой нас застукал. И пришлось мне долго мужу объяснять, что «лё ша» по-французски — кот. И что офицер всего лишь хотел мне кота подарить, а я отказывалась.

Неожиданно в разговор вступила Подвывалова:

— И я подобный случай могу рассказать. Как-то ухаживал за мной один престарелый полковник. Решил со мной молодость вспомнить. Я ему сразу ответила: «Вспоминайте без меня». Однако он не унимался и однажды на балу оттеснил меня в угол, шепчет страстно: «Маша, Маша…» Тут мой муж подходит. Полковник сконфузился, говорит: «Не подумайте, что я с вашей женой фамильярничал, Машей называл. Мы про кошек говорили». «Неужели?» — усмехается муж. Полковник ему: «Так „ма ша“ это по-французски „моя кошечка“. А вы что подумали?» Мой муж: «Подумал, что вы мою жену своей кошечкой называли». В общем, не вышло у полковника оправдаться. Чуть дуэли не случилось. А меня муж, конечно же, ни в чём не винил.

Рыкова недовольно посмотрела на поручика, ведь именно его речи вызвали целый вал историй на грани приличия.

— Ладно, хватит о кошках, — сказала Анна Львовна.

— Если снова пригласите, я вам ещё не такое расскажу, — пообещал Ржевский.

— Посмотрим, — прозвучал уклончивый ответ.

После этого состоялось обсуждение, кто готов читать свои стихи на следующем заседании, которое должно было состояться через неделю. Вызвались три поэтессы, и на этом, судя по всему, собрания обычно заканчивались. Дамы одна за другой начали прощаться и покидать залу.

* * *

Ржевский хотел уйти одним из последних или самым последним, но Рыкова его выпроводила:

— Вам пора, Александр Аполлонович, — произнесла она тоном, не терпящим возражений.

Поручик повиновался, мысленно отметив, что Подвывалова всё ещё пьёт чай и как-то странно поглядывает на Анну Львовну — как будто хочет завести с председательницей клуба разговор о чём-то важном, когда останется с ней наедине.

Задержаться в доме, чтобы проверить догадку, не было возможности, поэтому Ржевский решил сделать это за воротами. Подловить Подвывалову, когда она станет покидать усадьбу, и завести непринужденный разговор, а за разговором что-нибудь да выведать на счёт бумаг Пушкина.

Оказавшись за воротами, поручик увидел, что все соседние улицы заняты пустыми колясками, и даже заметил две небольшие двухместные кареты. На козлах скучали кучера. Правда, некоторые скучали не слишком, развлекая себя жарким спором с товарищами, либо закусывали, чем бог послал.

Очевидно, все эти экипажи, которые никак не могли поместиться в усадьбе, принадлежали участницам поэтического