Большой палец нашёл пульс, бьющийся под кожей как сумасшедший.

Он не сжимал. Просто держал. Чувствовал.

Он знает. Знает, как колотится моё сердце. Как дрожит тело. Как реагирует на него.

— Ты врёшь, — прошептал он хрипло, и в голосе прозвучал тёмный, хищный триумф. — Твоё тело выдаёт тебя. Твоё сердце бьётся так, словно ты бежала милю. Твоя кожа горит под моими пальцами. Ты дрожишь от моего прикосновения.

Пауза, и губы изогнулись в хищной усмешке.

— Ты хочешь меня. Так же сильно, как я хочу тебя. Просто боишься признать.

Мир остановился.

Я смотрела в его глаза — янтарные, дикие, горящие — и не могла дышать.

Его рука скользнула ниже — от шеи к ключице — пальцы прошлись по выступающей кости медленно, изучающе, словно он запоминал карту моего тела.

Кожа горела под его прикосновением, и каждая клетка кричала: Да. Ближе. Больше.

— Нет, — прошептала я, и голос дрожал жалко. — Не смей...

Рука скользнула ещё ниже — к краю декольте — пальцы зацепились за тонкую ткань шёлкового платья, потянули вниз, обнажая ещё дюйм кожи.

Жар его ладони проникал сквозь шёлк, обжигал, оставлял след, который не исчезнет никогда.

— Ты уже хочешь меня, — прошептал он, наклоняясь так, что губы почти коснулись моего уха. — Ты хотела с той ночи в Самайн. Ты просто боишься признать, что часть тебя хочет остаться. Хочет меня. Хочет... это.

Дыхание перехватило.

Его рука скользнула вниз — от декольте к талии, медленно, нарочито медленно, обрисовывая каждый изгиб. Рёбра. Впадину живота. Изгиб бедра.

Пальцы легли на бедро, сжали — не больно, но властно, собственнически. И скользнули под платье.

Мир взорвался ощущениями.

Горячая ладонь легла на мою обнажённую кожу — прямо на бедро, без барьера ткани — и от прикосновения по телу прошёл разряд, заставивший каждый нерв вспыхнуть.

Контакт. Кожа к коже. Его прикосновение.

Я замерла — не от страха.

От шока. От того, насколько правильно это ощущалось, как бы я ни хотела обратного.

Его ладонь была широкой, горячей, почти обжигающе горячей. Большой палец лёг на внутреннюю сторону бедра — там, где кожа самая нежная, самая чувствительная — и я почувствовала, как он медленно, нарочито провёл по ней вверх.

Не дальше.

Просто остановился там — на границе, на грани, обещая, угрожая, дразня.

Собственник. Он касается меня, как будто имеет полное право. Как будто моё тело ему принадлежит.

И худшая, самая постыдная правда заключалась в том, что часть меня — та тёмная, голодная часть — считала, что он имеет право.

Потому что в Самайн он был внутри меня.

Потому что моё тело помнило каждое его прикосновение, каждый толчок, каждый стон.

Потому что где-то на клеточном, инстинктивном уровне моя сущность лианан ши признала его своим.

И это было неправильно. Это было извращение. Но это было.

— Нет, — прошептала я слабо и жалко.

Рован наклонился ближе — губы скользнули по моей щеке, оставляя горящий след, спустились ниже, к уху.

— Ты помнишь, — прошептал он хрипло, и каждое слово было как прикосновение. — Ты помнишь ту ночь. Как я трогал тебя. Как мои руки скользили по твоему телу. Как мои губы целовали тебя.

Рука на бедре сжалась, и я почувствовала, как ногти слегка впились в нежную кожу.

— Как ты кричала моё имя. Снова. И снова. Пока не охрипла.

Губы коснулись моей шеи — не поцелуй, просто прикосновение, но от него по телу прошла искра.

— Как ты умоляла меня не останавливаться. Умоляла быть жёстче. Глубже. Быстрее.

Я закрыла глаза, пытаясь не вспоминать, но память была безжалостна.

Вспыхивала образами, ощущениями, звуками.

Его руки на моей коже. Его губы на моей шее. Его тело, прижимающее меня к стене. Его голос, хриплый от желания, шепчущий непристойности на древнем языке.

— Как ты кончала, — продолжал он безжалостно, и голос стал ещё ниже, темнее. — Кончала так сильно, сжимаясь вокруг меня так туго, что я едва мог двигаться. Крича так громко, что слышал весь двор.

Ладонь на моём бедре скользнула выше — к самой границе.

— Я помню, как ты ощущалась. Горячая. Влажная. Моя.

И пальцы скользнули дальше — туда, где я уже была предательски влажной для него.

И что-то во мне взорвалось.

Не от желания.

От ярости. Страха. Паники. Инстинкта выживания.

Нет. НЕТ. Я НЕ ВЕЩЬ. НЕ СОБСТВЕННОСТЬ.

Магия рванулась наружу — древняя, первобытная, защитная.

Волна чистой силы вырвалась из моей груди, ударила его с мощью тарана.

Рован отлетел назад — оторвался от меня, пролетел несколько футов и рухнул на пол с глухим ударом, который заставил книги на ближайших полках задрожать.

Это была защита — древняя магия лианан ши, вшитая в саму мою ДНК тысячи лет эволюции.

Нас нельзя принудить. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.

Я села на кровати тяжело дыша, и смотрела, как он корчится на полу.

Обе руки прижаты к голове. Лицо исказилось от боли — настоящей, физической боли, которую моя магия причинила ему за попытку переступить черту.

Мышцы на его шее напряглись до предела. Зубы стиснуты. Из горла вырывались сдавленные стоны.

И где-то внутри меня что-то завыло — не от торжества, а от вины, от боли, от ужаса того, что я только что сделала.

Я причинила ему боль. Я ранила его.

Но он перешёл черту. Он попытался взять то, что я не давала.

Рован медленно, с видимым усилием поднял голову и посмотрел на меня.

И в янтарных глазах была буря — боль, ярость, непонимание, шок.

— Что... — прохрипел он, голос прозвучал хрипло, болезненно. — Что ты сделала?

Я сползла с кровати — ноги еле держали — прижалась спиной к стене, максимально далеко от него.

— Ничего, — выдохнула я, и голос дрожал. — Я ничего не делала. Это магия. Моя магия. Древняя защита. Ты перешёл черту. Попытался... — я осеклась, не в силах произнести это вслух.

Он медленно поднялся на ноги, всё ещё массируя виски.

Смотрел на меня долго, и в глазах бушевала буря.

Боль. Ярость. Непонимание. Обида.

И что-то ещё — что-то тёмное, голодное, что не исчезло даже после того, что я сделала.

Вызов.

— Я не заставлял тебя, — прорычал он, и в голосе была настоящая ярость. — Я трогал, прикасался, как имею право. Мы уже были вместе! Ты отдалась мне добровольно в Самайн!

—