Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Я где-то читал, что лучшая битва — это та, которая не состоялась. То есть враг чувствует себя полным идиотом, если он уже стоит на поле боя, а вы — нет. Он вдохновляет полки, а вы в обход берёте его столицу. Он не понимает, что тут вообще творится, но ведь это по большому счёту уже и есть победа, разве нет?
Когда мы вернулись в нашу комнату, мой товарищ, почесав длинную кучерявую бородку, вдруг достал из совершенно пустой холщовой сумки прохладную амфору белого вина:
— Мы, греки, всегда были фанатами красного. Исторически это относится к низменным чертам человека, в том смысле, что напоминает ритуальное питьё крови.
— Что, кстати, впоследствии и до наших дней используется в христианстве как причащение.
— Вот именно. Однако всё проще, по факту белое вино жёлтого цвета из зелёного винограда (не ищи тут логики) появилось на два-три столетия позже красного.
— Это да. Хотя известны картины, где ранних христиан причащают белым (по цвету — жёлтым) вином! Но ряд искусствоведов убедительно доказывают, что это не вино, а пиво! Которое, в свою очередь, было известно людям ещё со времён древних шумеров и египтян.
— Вот, Саня, с кем бы я… тип-а мог бы культурно п-говорить до тебя? Н-с кем! Эт был тост…
Я даже не брыкался ни минуты, и мы церемонно чокнулись двумя простейшими гранёными стаканами. Считается, что первоначально такая посудина была изобретена самим Петром Первым во время его морских походов, так как, упав во время шторма, гранёный стакан оставался лежать на боку, а не катился на пол.
Но в нашем случае имели место быть скромные советские стаканы в двенадцать граней, чей дизайнерский вариант был придуман замечательной женщиной-скульптором Верой Мухиной. Той самой, которая поставила в Москве знаменитейший памятник «Рабочий и колхозница».
Правда, лично для меня является более вдохновляющим «Хлеб» в районе Речного вокзала, но признаю, что это другое. Там обнажённая и полуобнажённая девушки вяжут снопы. Оторвать от них взгляд просто невозможно. И речь не об эротике, речь о непреходящей красоте как о вечной дани в веках греческим традициям восхищения фигурой человека.
Вы удивитесь, что музей Веры Мухиной есть у и нас в Крыму, в той же Феодосии. Я пока там не был, но читал о нём, и мне это интересно. Надо будет отпроситься при случае на ближайший выходной, если махнуть на электричке туда и обратно, то обернусь за один день. Я вдруг задумался о том, что всё чаще стал говорить «у нас в Крыму»…
Мы выпили ровно по одному стакану, и я пересел за стол, потому что мне нужно было рисовать, а Диня тут же беззастенчиво захватил мою кровать, улёгся лбом в стенку, укрылся пледом и начал счастливо выводить первые рулады храпака носом. Пусть спит, до ужина ещё полно времени.
В конце концов, сегодня он спас мне жизнь, а может, и что большее. Если бы Шмалько удалось привести в исполнение свой коварный план, то даже мои родители до смерти ходили бы с клеймом, что это их сын сжёг музей Грина! Это же несмываемый позор для всей семьи на веки вечные. А меня никогда не вдохновляла слава Герострата…
От сестрёнок пришла очередная порция писем-требований-нытья-просьб-угроз:
«Аря-ря! Сдавайся, мы всё равно едем, так мама сказала!»
«Ну, то есть летом и все вместе…»
«Родители снимут номер в отеле, а мы будем жить у тебя!»
«Даже не спорь! У тебя интереснее, там этот, который пьяный…»
«Смешной такой… Ну, подскажи, чё?»
«Папа хочет с ним познакомиться. А мама — с твоей Светкой».
«Хочешь секрет? Она её заранее не любит».
«Мы тебе все тайны раскроем. А ты нам что взамен?»
«Давай уговор: мы — за тебя, ты — за нас!»
«А когда папа с мамой съедут, мы останемся. Можно, можно, можно, правда же⁈»
Пришлось обстоятельно и внятно объясняться по всем моментам и каждому пункту. Разумеется, вешать себе на шею двух несовершеннолетних школьниц я не собирался даже близко. Все эти фантастические прожекты пусть остаются на уровне тех же эсэмэсок, без малейшей надежды хоть когда-нибудь претвориться в жизнь.
Ну сами подумайте: на каких законных основаниях я могу принять под опеку двух мелких сестриц? Только если их родители трагически погибли или же стали недееспособны. Вот прямо сейчас лично меня не устраивает ни та ни другая линия развития событий. Пусть всё остаётся как есть! Мои папа и мама живы, здоровы, и обе сестры-близняшки под их родительским присмотром! А до их возможного приезда мне надо гарантированно разобраться с тем, что у нас тут происходит…
— Вот видишь…
— Что вижу?
— Что он совсем не крут, этот твой искусствовед из морской пехоты. Понадобилось всего четверо молодцов, и вот он уже на коленях умоляет о пощаде!
— Дорогой, ты в порядке?
— Я-то — да! А вот ты почему-то не видишь очевидного! Твой хвалёный Грин просто пустышка, раздутый мыльный пузырь! Да, он каким-то чудом побил нашего ренегата Евгения, щупленького мальчика, ни разу не занимавшегося спортом, отдавшего всего себя науке, — и в чём тут честь? Здоровый хвастун в чёрном берете против фактически беззащитного ребёнка… Тьфу!
— У тебя ничего не болит? Как голова? Помаши мне рукой, улыбнись своей половиной.
— У меня нет инсульта, милая! Я в норме, и я доволен ребятами, они так славно отходили этого наглеца из «Херсонеса»! Уверен, что теперь он будет работать только на лекарства, если вообще поднимется с больничной койки!
— Погоди, ты что, не досмотрел до конца?
— Его конца? О да! Уверен, что его конец близок! Из этой четвёрки студентов училища культуры двое вообще не умеют драться, один боялся за пальцы — он дирижёр, — а четвёртому хватило лишь грозного взгляда, чтобы твой могучий Санечка Грин начал молить о пощаде-е…
— Пожалуй, я вызову врача.
— Как он ныл, как пресмыкался, как плакал, чтоб его не били… Дешёвка! Ты поняла, твой любимчик — дешёвый шут! Он никого не способен победить, ему просто везло, он не встречал достойного противника, всё, что можно, за него исполняли другие-е!
— Тебе нужно успокоиться…
— Сама успокойся, дура! Влюбилась в этого Грина! Можно
