– Мы поссорились, – наконец сказал парень.

– На выпускном?

– Перед выпускным.

– Из-за чего?

О'Тул передёрнул плечами:

– Прости, но это уж наше личное дело. Поссорились и поссорились.

– Настолько серьёзно, что ты решил податься в армию? – на скулах отца заиграли желваки.

– Я уже объяснял, почему решил пойти в армию.

– И в какой университет ты намерен поступать после окончания контракта? – быстро спросил старший О'Тул.

– Что?

– Я спрашиваю, в какой университет ты так хочешь поступить, что тебе потребовались дополнительные баллы и стипендия ветерана? Оксфорд? Кембридж? Гарвард?

– Ещё не решил, – Гилфрид избегал смотреть в глаза родителям.

– Стоило обдумать это, прежде чем врать, – вздохнул мужчина. Парень с удивлением обернулся к нему: в тоне отца и этом вздохе не было упрёка, только безнадёжная тоска и горечь. О'Тул быстро взглянул на мать – по её щекам снова текли слёзы.

– Слушайте, Эмили тут совершенно ни при чём! Не надо её обвинять! – начал было он, но мать прервала сына:

– Что ты, мы и не думали обвинять её… Да и зачем? Ведь сделанного не поправишь. Ты принёс присягу и армия в любом случае тебя получит. Мы просто хотим понять, что такого между вами случилось?

Гилфрид закусил губу, снова посмотрел на Невельскую и её гостей, стоящих на другой стороне лужайки. Он пытался подобрать правильные слова, но на языке крутилась лишь одна фраза, беспощадно жгущая стыдом, зато предельно честная:

– Я сам виноват. Я её обидел. Наговорил всякого, и Эмили убежала. Я не пошёл на выпускной, просто всю ночь бродил по поселению. А утром, когда проснулся, решил завербоваться в армию.

– Спасибо за честность, – отец похлопал его по плечу и грустно улыбнулся.

И в этот момент над безмятежно-сонным гулом голосов, смехом детей и шелестом листьев на деревьях поднялся пронзительный, безумный крик. Казалось, так не может кричать живое существо, и уж тем более человек. Протяжный, завывающий вопль ужаса и боли заставил всех вокруг вздрогнуть и повернуться на звук.

Амалия оседала на руках отца, захлёбываясь рыданиями.

– Я сейчас! – крикнул Гилфрид родителям, срываясь на бег.

Он нёсся прямо через лужайку, огибая замерших детей и придерживая на бегу винтовку. С разных сторон к девушке спешили ещё несколько фигур в форме. О'Тул разглядел бледное, перепуганное лицо Габриэлы Романо; увидел непривычно широко распахнутые от ужаса глаза Инны Павловой; мелькнули растрепавшиеся кудряшки Барбары Клосиньской.

И тут откуда-то с противоположной стороны появился Арно. Француз нёсся огромными скачками, винтовка была наискось переброшена за спину. Он первым из кадетов оказался возле Невельских, подхватил девушку из рук растерянного отца и осторожно уложил на траву лужайки. Амалия продолжала биться в истерике. Дети сгрудились в отдалении, кое-кто из малышей заплакал, не понимая, что происходит. По аллее уже спешил к собравшимся патруль из сержанта и двух рядовых.

– Дорогу! – прикрикнул сержант на любопытных зрителей. Оказавшись рядом с Арно, он быстро оглядел Невельскую и спросил:

– Ранение?

– Нет, – француз удерживал корчившуюся девушку. – Тут надо доктора и, похоже, успокоительное.

– Бегом доставить её в санчасть, – распорядился сержант, указывая рядовым на Амалию.

– Нет! – остановил их Леон. – Я сам.

Подняв Невельскую на руки, Арно напрямик, по лужайкам, зашагал к медицинскому блоку. Родители девушки поспешили следом. Сержант кивнул одному из рядовых, и тот, обогнав француза, принялся расчищать ему дорогу в толпе.

– Что тут случилось? – спросил Гилфрид у оставшихся на аллее мужчины и женщины. Младшие сёстры Амалии прижимались к женщине, а та обняла их за плечи. Мужчина смущённо посмотрел на парня, в глазах незнакомца блеснули слёзы.

– Наш сын, Юрий, был её женихом.

– Был? – О'Тул почувствовал, как к горлу подступает комок. Он только сейчас заметил, что пара одета в чёрное, а серебристые от седины волосы женщины перехвачены чёрной лентой.

– Амалия и Юра учились вместе, – пояснила она, продолжая обнимать близняшек. – Юра был на три года старше, увлекался стрельбой. Выступал за школу на соревнованиях. Когда Амалия пришла в секцию по стрельбе, тренер поручил ему присматривать за новенькой. Знакомство переросло в чувства.

– Почему – был? – внезапно севшим голосом спросил Гилфрид.

– После школы Юра завербовался в армию. Прошёл обучение здесь, в Академии, и получил назначение на Альфу Центавра. А полгода назад нас известили, что он… – женщина прерывисто вздохнула, но всё же справилась с эмоциями и закончила, – в «коконе».

Ирландец похолодел. Эту тему, наряду с прочими, поднимал доктор Андерс на своей единственной лекции, прочитанной у новобранцев. Медицина, пояснял он, научилась творить разные чудеса, но у врачей тоже есть предел возможностей. Биопротезы заменяли потерянные конечности, возвращали – хоть и не полностью – способность видеть, слышать, говорить. Но вместе с тем существовали раны, от которых невозможно оправиться, вроде серьёзных повреждений спинного и головного мозга. Встречались также случаи индивидуальной непереносимости протезирования или пересадки искусственно выращенных внутренних органов. Мозг – подчеркнул доктор Андерс – единственный орган, который так и не сдался медикам. Уникальный орган. То, что может создать только природа, но не способен повторить человек.

Раненых, не имеющих надежды на выздоровление, помещали в капсулу поддержания жизни – «кокон». Родным предоставляли возможность прибегнуть к криогенной заморозке и надеяться, что когда-то в очень отдалённом будущем их близких сумеют излечить. Однако почти всегда семья рано или поздно выбирала отключение капсулы, а не безвременное сохранение подобия жизни.

– Вы отключили «кокон», – это был не вопрос, а утверждение. Мужчина кивнул:

– Наша фамилия Бутрым. Мы ещё дома, в Неман-Марсе, пытались отговорить Амалию от вербовки. Пытались связаться с ней и после, когда она уже была тут, в Академии.

– Отсюда уходят или с позором, или на кладбище, – глухо проговорил Гилфрид, поворачиваясь, чтобы вернуться к родным. – Соболезную вашему горю.

– Спасибо, – женщина растерянно проводила взглядом шагающего через лужайку парня.

Глава 19. Игры кончились

В последние пару лет меня часто приглашают выступить перед школьниками и студентами, рассказать о сражениях, дальнем космосе, чудесах неизведанных планет. И всегда на таких встречах задают вопрос: «Что вы чувствовали во время своего первого боя?» Как-то само собой предполагается, что человек должен тщательно зафиксировать в памяти эти ощущения. Ведь первый бой – вовсе не то же самое, что учебные обстрелы маршевых колонн или прохождения лабиринтов в тире.

Да, настоящий бой отличается от всего, с чем кадеты сталкиваются в Академии. Однако описать эти ощущения я не берусь, и не знаю ни одного человека, который мог бы в деталях восстановить весь ход своего первого сражения. Память хранит лишь отрывочные эпизоды, однако эти эпизоды ничего не скажут постороннему