людей. Ирландец с трудом сдержался, чтобы не улыбнуться при виде возни этой бойкой малышки. Затем попытался отыскать своих родителей, но среди тех гостей, которых Гилфрид мог рассмотреть, его родных не оказалось.

Ректор не меньше десяти минут распространялся о долге, патриотизме, священном воинском братстве и прочих подобных вещах. Отчасти это напоминало его субботние лекции, но только преподанные куда масштабнее и с большим пафосом. О'Тул же размышлял о том, чем на самом деле обещала стать армия для стоявших сейчас на плацу парней и девушек. Сам он попал сюда, в общем-то, случайно, но нашёл друзей и получил возможность совсем по-иному взглянуть на множество привычных вещей.

Большинство кадетов завербовались ради дополнительных баллов, положенной ветеранам стипендии и возможности построить карьеру в выбранной профессии. Вот только – эта мысль вкрадчивым шепотком поднялась откуда-то из подсознания – сколько из готовящихся сейчас повторить за ректором слова присяги доживут до тех самых баллов и стипендии? А сколько останутся просто строчками в списках безвозвратных потерь?

Арно как-то упоминал, что официальная статистика может быть какой угодно, только не правдивой. Потому что новостные ленты неустанно работали на создание благоприятного имиджа Солнечного Альянса, а создавать такой имидж затруднительно, если в какой-нибудь операции разом потеряны две-три тысячи бойцов. И тогда на мониторах по всей Солнечной системе появлялись расплывчатые формулировки, не сообщавшие зрителям ничего конкретного, но создававшие ощущение значимых и весомых успехов.

Или, скажем, альтернативщики. Каково это – служить, ощущая за собой призрак нацеленного в затылок пистолета? Обычный новобранец, в конце концов, имел хотя бы возможность выбрать позор. Это означало общественное порицание и изгнание, жёсткое ограничение в правах, но у альтернативщиков не имелось даже такого шанса. Оступившись, они сразу получали пулю; дезертировав – становились добычей, на которую мог законно охотиться любой житель трёх обитаемых планет. Однако Колбрейн, у которого Ренци почти что открыто признал наличие судимости, оказался далеко не худшим из кадетов.

Мысли О'Тула перескакивали с одного на другое, и, в конце концов, переключились на Эмили. Он не сомневался, что девушка откажется от приглашения на присягу под каким-нибудь благовидным предлогом. Она всегда ладила с родителями Гилфрида и очень им нравилась, так что Эмили наверняка постарается не ранить их чувств и, пожалуй, даже не станет рассказывать о размолвке. Но если всё же приедет?

Ирландец на мгновение представил себе то, что могло быть, случись всё иначе: выпускной вечер, потом университет, брак, дом, дети. Однако почти тут же всё это закрыла собой всплывшая из глубин памяти физиономия Гарольда Вайса, и Гилфрид решил, что если Эмили всё-таки приехала на присягу, он будет с ней максимально вежлив и холоден. Пусть лучше родители решат, что за месяц в Каструме парень просто охладел к своей подружке. Или даже встретил другую.

– Повторяйте за мной! – потребовал ректор, закончив свои патетические рассуждения.

И выстроившиеся коробки взводов слово за словом произнесли положенную клятву, на следующие четыре года неразрывно связывавшую их жизни с армией. Затем из колонок грянул какой-то бравурный марш, сержанты развернули взводы налево, обошли с ними плац по периметру и, чеканя шаг, покинули его по главной аллее, вернувшись к казармам. Здесь кадеты, наконец, услышали долгожданное: «Стой! Вольно! Разойтись», и уже нестройной гурьбой повалили назад, торопясь повидаться с родными.

К удивлению Гилфрида, администрация Каструма позаботилась о том, чтобы приглашённые и пригласившие могли побыстрее отыскать друг друга. Гости чинно оставались на своих местах в амфитеатре, а у каждой из лестниц, ведущих наверх, стояли большие таблички с литерами блоков. О'Тул отыскал G – проход на эту трибуну оказался слева, рядом с главной аллеей – и почти сразу увидел родителей, махавших ему и торопливо спускавшихся с одного из верхних рядов.

У матери глаза были красными от недавних слёз, но она всё-таки силилась улыбнуться. Впрочем, прижав к себе сына, женщина тихонько всхлипнула и долго не выпускала его из объятий. Отец, напротив, обнял коротко, но крепко и, преодолевая такое же, как у жены, тоскливое настроение, деланно-бодро заявил:

– Ты возмужал.

– Красавец, – похвалила Морин брата. Гилфрид поднял сестрёнку, поцеловал в щёку и снова поставил на землю.

– А винтовка настоящая? – с горящими глазами поинтересовался Конор.

– Настоящая.

– Дашь подержать?

О'Тул заученным движением вынул магазин, передёрнул затвор, проверяя, не осталось ли патрона в патроннике, спустил курок и протянул винтовку младшему брату. Тот с восхищением принялся вертеть оружие в руках.

– Мы должны оставаться тут? – мать неуверенно огляделась по сторонам. – Или нам разрешается гулять по вашему учебному городку?

– Это Каструм, мам. Да, разрешается, нас на этот счёт проинструктировали. Можем пройти на любую аллею, а в столовой всех гостей сегодня кормят обедом. Всё-таки путь неблизкий, многие приехали с другой стороны планеты. Нам только нельзя заходить на тренировочные площадки – там сегодня идут занятия, потому что аллеи уступили гостям, и кадеты на весь день остались без пробежек. Ну и, само собой, нельзя в гаражи, технические помещения…

– И казармы, – предположил отец.

– В казармы как раз можно, но строго в свои. Хотите посмотреть, как мы живём?

– Конечно! – Морин потянула старшего брата за руку. – Давай, показывай!

* * *

– Ты не спросил про Эмили, – мягко заметила мать.

Они с отцом и Гилфрид, не спеша, шли по одной из боковых аллей. Конор и Морин вместе с другими детьми играли на лужайке неподалёку.

– Ну, я же вижу, что она не приехала. Значит, не смогла.

– Ты посылал ей приглашение?

– Конечно!

– Только, похоже, не ждал её, – пробормотал отец. О'Тул остановился и вопросительно изогнул бровь:

– В каком смысле?

– В самом прямом. Вы поссорились?

– С чего ты взял, пап?

Мужчина нахмурился:

– Не нужно делать из нас дураков. Это же ясно. Мы пытались расспросить Эмили, но она упорно отнекивается. Может, хоть ты объяснишь, что случилось? Только, пожалуйста, без всяких «вам показалось» и «всё отлично».

Гилфрид облизнул губы, поглядел по сторонам. На противоположной стороне лужайки в аллее стояла группка людей: девушка-кадет, двое мужчин и две женщины. О'Тул узнал Амалию, машинально перевёл взгляд – действительно, вместе с Морин что-то сооружали из сорванных травинок девочки-близняшки примерно её возраста. Гилфрид снова посмотрел на группу в аллее. Одна из женщин была копией Невельской, только постарше – очевидно, мать. Мужчина, которого она взяла под руку – понятное дело, отец Амалии. А вторая пара, возможно, те самые загадочные Бутрымы?

– Гилфрид? – в голосе отца проскользнули требовательные нотки. Таким тоном он обычно спрашивал, как прошёл день в школе, особенно если по сыну становилось ясно, что день категорически не задался