— Понимаю, — ответила она без тени сомнения. — Я всё понимаю. И я хочу. Не ради силы, не ради денег. Ради… — она запнулась, подбирая слова. — Ради того, чтобы быть полезной. Чтобы не сидеть в стороне, когда другие рискуют. Чтобы помогать людям.

— А родители? — спросил я то, что давно хотел спросить. — Они знают?

Таня отвела взгляд.

— Мама — нет. Папа… папа догадывается. Он сказал: «Если решила — иди. Но назад дороги не будет». — Она посмотрела мне в глаза. — Я знаю, что назад не будет. И не хочу назад. Я хочу вперёд.

Я вздохнул. Спорить с ней было бесполезно — такой же упрямой, как я сам.

— Тогда слушай, — сказал я. — Готовиться будем три недели. Первые три дня — очищение. Потом — накопление. И в конце — главное зелье. Всё это время ты будешь жить здесь. Чтобы я видел, как ты меняешься. Чтобы вовремя заметить, если что-то пойдёт не так. Справишься?

— Справлюсь, — кивнула она. И добавила с вызовом: — А что, сложно?

— Сложно, — честно сказал я. — Три дня без мяса, без хлеба, только отвары. Потом — кровь петуха, мёд и коренья. И в конце — мухомор. Но не простой, а выращенный на моей Силе. Это не для слабонервных.

Она побледнела, но виду не подала.

— Я справлюсь, — повторила твёрдо.

… В ночь перед Инициацией я не спал. Сидел на крыльце, смотрел на луну и перебирал в голове всё, что нужно сделать. Василий, хоть и не понимал до конца, что происходит, обещал быть на подхвате.

Татьяна вышла ко мне сама, когда луна уже скрылась за облаками. Босиком, в одной длинной рубахе, которую я ей дал — старую, льняную, пропитанную травами. Волосы распущены, лицо бледное, но глаза — спокойные, ясные.

— Я готова, — сказала она.

— Зелье ещё не настоялось, — ответил я. — Час.

— Подожду.

Она села рядом, обхватив колени руками. Молчали. Слушали, как где-то в лесу ухает сова, как в курятнике перекликаются куры, как ветер шуршит листвой.

— «Пора», — сказал Ратибор.

Я встал, пошёл в мастерскую. Мухомор в горшке светился ровным золотым светом — готовый, налившийся силой. Я срезал его, положил в ступку, залил отваром из трав, которые собирал три дня. Ратибор шептал рецепт, я повторял — ни одно движение не было лишним, ни одна капля не пролилась мимо.

Через полчаса зелье было готово. Мутная, янтарная жидкость, от которой исходил слабый свет и горький запах осеннего леса.

Я вынес её на крыльцо. Таня сидела на том же месте, не шевелясь.

— Пей, — сказал я, протягивая кружку.

Она взяла, посмотрела на светящуюся жидкость, на меня.

— Саша, — тихо спросила она. — А ты будешь рядом?

— Буду. Весь процесс. Обещаю.

Она кивнула и выпила залпом, не морщась. Поставила кружку на ступеньку, закрыла глаза.

— Жди, — сказал я. — Через несколько минут начнётся.

… Первые полчаса ничего не происходило. Девушка сидела с закрытыми глазами, дышала ровно, только пальцы рук сжимались и разжимались. Потом она вздрогнула, открыла глаза — и я увидел, как зрачки расширяются, заполняя почти всю радужку.

— Начинается, — прошептал я.

Она вцепилась в перила крыльца, костяшки пальцев побелели. Лицо исказилось — не от боли, скорее от напряжения, когда всё тело работает на пределе.

— «Смотри на её каналы, — велел Ратибор. — Сейчас они раскроются. Если пойдёт что-то не так — будешь подпитывать. Но только если совсем плохо. Она должна справиться сама».

Я смотрел — внутренним зрением, как учил наставник. Каналы Татьяны, обычно тусклые, едва заметные, начали разгораться. Медленно, словно кто-то разжигал костёр из сырых дров. Сначала слабо, потом ярче, ярче — пока не заполыхали ровным золотистым светом.

Она застонала. Не громко, скорее — выдохнула сквозь зубы. По лицу градом катился пот, руки дрожали.

— Держись, — сказал я, беря её за руку. — Ты справишься.

Она сжала мою ладонь с такой силой, что я почувствовал, как хрустнули кости. Но не отдёрнул. Сила в ней росла, переполняла, искала выход. Каналы расширялись, пропуская всё больше энергии.

— «Сейчас самое сложное, — предупредил Ратибор. — Когда пик пройдёт, начнётся откат. Если она не удержит — всё пойдёт прахом».

Таня вдруг выгнулась дугой, голова запрокинулась, из груди вырвался крик — нечеловеческий, полный боли и… освобождения. Я чувствовал, как Сила разливается по её телу, заполняя каждую клетку, каждую частицу. И вдруг — резкий скачок, вспышка, и девушка обмякла, повиснув на моей руке.

Но глаза её были открыты. Золотистые, светящиеся — я никогда не видел такого у живого человека. Она смотрела на меня, и в этом взгляде было всё: боль, которую она выдержала, сила, которую она обрела, и благодарность — глубокая, бездонная.

— Саша, — прошептала она охрипшим голосом. — У меня получилось?

— Получилось, — я сглотнул комок, подступивший к горлу. — Ты — молодец. Ты справилась.

Она улыбнулась — слабо, едва заметно. И закрыла глаза.

— «Она будет спать сутки, — сказал Ратибор, и в голосе его я впервые услышал уважение. — Может, больше. Организм перестраивается. Но всё прошло… чисто. Правильно. Она будет сильным магом. Если захочет».

— Захочет, — ответил я, осторожно поднимая Танюшу на руки. — Такая точно захочет.

Я отнёс её в дом, уложил на кровать, укрыл одеялом. Лицо её во сне было спокойным, безмятежным. Только золотистые искорки иногда пробегали по коже — отзвуки той Силы, что теперь навсегда поселилась в ней.

— «Ты хорошо её подготовил, — сказал Ратибор, когда я вернулся на крыльцо. — И зелье сработало как надо. Боль была, но она не сломала её. А наоборот — закалила. Это — редкий дар».

— Не мой дар, — покачал я головой. — Её.

— «И твой тоже. Ты был рядом. Это важно. Когда проходишь Инициацию в одиночку — это одно. А когда знаешь, что кто-то держит за руку, не отпустит, не предаст — совсем другое».

Я молчал, глядя, как на востоке светлеет небо. Ночь прошла. Начинался новый день.

— Ратибор, — спросил я. — А ты был с кем-нибудь во время Инициации? Или один?

Наставник долго молчал. Потом сказал тихо, почти неслышно:

— «Один. И