спортсменов. Тем самых, о которых толковал Лощилин. Секция «Трудовые резервы» на Ленинградском шоссе, недалеко от метро «Сокол». Они еще ничего не совершили, никаких преступлений. Но слушок о них уже пошел.

— Для меня это немного загадка, — признала Вера. — Или даже не немного. Как Кучер узнал о них? Вот это мимо меня прошло.

Тут мои шарики-ролики в голове сильно закрутились, чувствуя, что здесь если не горячо, то уже тепло. Спортсмены. Спортсмены… Ладно, потом.

— Значит, пошел Фордзон работать налево?

— Пошел. Они захотели это подтвердить. И вот устроили этот спектакль. Заодно и тебя проверить.

Когда Фордзон с пеной у рта выступил против моего предложения, все поняли так, что он обязательно перельет золотую тему спортсменам. И Кучер сказал ключевое слово: крыса. А Гена с садистским удовольствием исполнил казнь.

Веру передернуло:

— Момент этот… Они, конечно, все там гады, но этот подонок хуже всех. Я убедилась. Ну да черт с ним! Ладно, он от нас не уйдет. Не хочу сейчас о них думать. Устала.

В последнее слово она вложила нечто больше, чем просто сообщение об усталости. Пальцы с изящным маникюром описали по скатерти сложную фигуру.

Пауза.

Вера опустила взгляд. Ее прекрасное лицо ее стало прекрасным и печальным. И я понял, что она ждет от меня каких-то слов. Тех или иных — но ждет.

Вот и еще один миг истины.

Глава 18

— Вера, — сказал я очень корректно. — Извини, если что… Мне показалось, ты не о том подумала.

Она помолчала. Пожала плечами:

— Я тебя поняла. Давай так: подумала, не подумала — неважно. Я не только о том подумала. А вот еще о чем…

Она повторила, что «Гена Момент нечисть еще та», и просто так вряд ли нас отпустил вдвоем.

— Не исключаю, что и эти трое — тоже его люди. Хотя нет, это маловероятно. А вот проследить за нами… Я потому и решила свернуть, на всякий случай. А что напоролись на шпану, это досадная внезапность.

Я усмехнулся:

— Ну, хвоста бы я срисовал. В метро хотя бы. Да и у тебя уже на этот счет, наверное, чутье. Распознала бы.

— Пожалуй, — согласилась она. — Но черт бы его побрал, мне не верится, что он так просто успокоится на этом! Ты будь осторожен.

Я и был осторожен, идя домой. Уж тревоги, неприятности я умею ловить издалека и создавать вокруг себя безопасную зону. Шел, незаметно проверялся — муха бы незамеченной не подлетела. Все, однако, было тихо. По ночным московским улицам если и струились недобрые тени и призраки, то матерого чекиста им не зацепить.

Отслеживая окружающее, я не забывал думать о главном.

Причем мыслить приходилось параллельно, в несколько уровней.

Первое — Вера очень толково сказала про то, что как-то уж больно легко нас отпустили эти урки. Подозрительно. За этим что-то кроется.

Что? Не знаю. Предстоит разгадать.

Ладно. Ставим пока зарубку в памяти.

Дальше. Я теперь — член банды Кучера. Контакты с начальством надо свести к минимуму. Но завтра обязательно надо связаться с Локтевым. Как? Вот о том и думал, шагая и держа обстановку под контролем.

В подъезде был особо настороже, хотя в сюрпризы здесь и сейчас не верил. Их и не было. Позже — будут, на сей счет к бабке не ходи.

Квартира уже уснула, хотя мне почудилось, что в комнате Нины торопливо скрипнул пол — возможно, подслушивала у двери. Но не уверен. Света в комнате не было.

Да теперь это неважно. Хотя из вида упускать нельзя.

Равно и то, что теперь за мной следят незримые глаза. Всегда, каждую минуту, каждую секунду помнить об этом. Каждый свой шаг сверять с ними.

Я и помнил. И план выработал соответственный.

Утром в полной униформе, с кобурой на боку и портфелем в руках я зашел к военному коменданту на Белорусском вокзале:

— Здравия желаю, товарищ майор.

— А-а, доблестная вохра, — с добродушной иронией приветствовал комендант. — Зачем пожаловали?

— За подмогой, товарищ майор, — серьезно сказал я и, подсев к столу, изложил ситуацию — естественно, в общих чертах. Что я офицер МГБ под личиной ВОХР, и что мне необходимо связаться с руководством в конспиративной форме.

— Ну, вы понимаете, — внушительно сказал я. — Специальная операция.

По лицу коменданта я видел, как в нем носится рой противоречащих мыслей.

А вдруг это мошенник какой-то? А вдруг он настоящий чекист? А? Вот ведь принесло на мою голову… Как бы не влипнуть в этой вилке так, что потом вылетишь отсюда командовать ротой где-нибудь в Туркмении или Забайкалье⁈ Чем бес не шутит…

Тут я понял, что и мне надо бы помочь коллеге.

— Вот что, — сказал я, — отлично понимаю: бдительность прежде всего. Сделаем вот как: позвоните на Лубянку. Полковник Локтев Лев Сергеевич. Объясните картину и передайте трубку мне. Вот телефон.

Я начертил номер на листке бумаги, передал майору. Увидел, как н его лице выразилось огромное облегчение: несомненно, нумерация лубянских телефонов ему была известна.

Он стал крутить диск черного рогатого аппарата. Вот пошел сигнал. Майор невольно подтянулся в кресле, как будто очутился перед лицом начальствующим.

— Здравствуйте! Полковник Локтев? Здравия желаю. Говорит военная комендатура Белорусского вокзала. Тут с вами хотят поговорить… Так точно, сотрудник ВОХР. Так точно. Передаю трубку.

— Лев Сергеич, — сказал я, — добрый день. Соколов. План начал действовать. Нужно срочно встретиться. И прикрытие.

— Понял. Жди. Передай трубку коменданту.

Тот слушал с замершим, напряженным взглядом:

— Так точно. Понял. Есть. Да. Есть.

И положил трубку.

— Товарищ полковник сказал вам дожидаться здесь, в моем кабинете. Сказал, что нам надлежит изучить график движения товарных составов и воинских эшелонов…

— Все верно. Добавлю только: ни одно слово из нашего разговора, ни одна буква, ни один вздох не должны отсюда выйти. Что сказано, все здесь же и осталось.

— Товарищ полковник так и сказал…

— И я так говорю. Давайте эти графики, будем смотреть.

Занятие оказалось неожиданно интересным. Абстрактно я такие вещи знал, конечно, но вот так практически сталкиваться не приходилось. Масштаб работы железных дорог изумил меня. И это всего-то год после войны прошел! Советские железнодорожники работали не щадя себя, на износ. Потому-то мы так быстро и подняли страну из руин. Не только на дорогах, везде — на заводах, стройках, в научных лабораториях — везде люди пахали день и ночь, не за страх, а за совесть.

Минут через сорок в кабинет вошли двое: вохровец средних лет и молодой элегантный штатский — в шляпе, костюме, галстуке.

— Владимир