чем на лай, но министр Сато расцветает, его лицо разглаживается, морщины становятся менее глубокими, глаза загораются радостью.

— Гав-гав! — отвечает он звонко, и его голос теряет старческий скрип, становится моложе. — Вот так, именно так мы общаемся с моей Ханако, когда она уже в лучшем мире, и я говорю ей через вас, что я скучаю, что я помню.

И я гавкаю снова:

— Гав! Гав-гав!

— Гав-гав-гав! — вторит он восторженно, и мы лаем друг на друга через низкий столик с остывающим чаем.

— Она любила ползать за бабочками в саду, гоняться за ними по траве, — говорит министр, — и, если вас не затруднит… не могли бы вы…

Он опускается на четвереньки, и я слышу, как хрустят его старые суставы, как тяжело даётся ему это движение.

Я смотрю на этого человека, который держит в руках судьбы тысяч людей, который одним словом может начать войну или заключить мир, и вижу просто старика, ползающего по полу в память о мёртвой собачке, и в этом есть что-то такое, что я не могу отказать.

Опускаюсь на пол, оби впивается в спину, шпильки сползают, угрожая упасть, но я становлюсь на четвереньки и начинаю медленно ползти по татами, изображая маленького хина, гоняющегося за невидимой бабочкой.

Министр ползёт за мной, пыхтит, иногда останавливается, чтобы отдышаться. И вдруг сёдзи бесшумно отодвигаются и на пороге возникает Рэн.

Высокий и неподвижный, он стоит и смотрит сверху вниз на эту картину: я, одетая в кимоно стоимостью в небольшое состояние, ползаю на четвереньках по полу, а министр внутренних дел ползёт за мной, радостно тявкая.

— Всё ли в порядке, Нана-сама? — спрашивает он ровным голосом, в котором нет ни капли насмешки, словно видит перед собой самую обычную сцену вечернего приёма.

Я замираю, всё ещё стоя на четвереньках, и смотрю на него снизу вверх, и давлю смех, что прорывается изнутри.

— Всё… всё прекрасно, Рэн, — выдавливаю я сквозь приступ смеха. — У нас… философская беседа о… о природе бытия.

Рэн смотрит ещё мгновение на меня, на министра, который тоже начинает хихикать, прикрывая рот ладонью, потом коротко кивает:

— Понял. Прошу прощения за беспокойство.

Сёдзи закрываются так же тихо, как открылись, и мы с министром начинаем смеяться.

После лая и смеха, министр Сато поднимается с пола, отряхивает кимоно и произносит просто, как объявляют о завтрашнем дожде:

— До завтра, Нана-сама.

До завтра. Два слова, как два удара гонга. Завтра. Завтра будет ночь с министром. Настоящая ночь, не чайная церемония с лаем и ползанием.

Ночь, когда тело перестаёт быть своим и становится товаром, оплаченным заранее.

Следующий день проходит в странном оцепенении, будто я смотрю на себя со стороны, из-за полупрозрачной сёдзи. О-Цуру приносит скромный завтрак, порции меньше чем обычно — рис с маринованными сливами. Кажется эта порция может уместиться на паре монет.

К обеду приносят лапшу удон в бульоне с водорослями. На один глоток и я его выпиваю. Больше не положено.

Вечер приходит слишком быстро. Одевают снова — пятнадцать слоёв, но на этот раз кимоно проще, без журавлей и серебряных нитей. Тёмно-синее, почти чёрное, с узором из хризантем.

Министр Сато приходит, когда в саду уже сгустились сумерки, и цикады начали свою вечернюю песню.

Он здоровается, кланяется. Я отвечаю. Мы молча пьём чай. Формальность, которую нужно соблюсти.

Потом он подходит ближе. Садится рядом. И начинает раздевать меня. Медленно, методично, как разворачивает драгоценный подарок. Первый слой. Второй. Третий. Его пальцы неумелые, дрожащий от старости. Четвёртый слой. Пятый. Я стою неподвижно, как кукла, которую переодевают для другого представления.

К восьмому слою нетерпение накрывает меня, как волна. Хочется сорвать оставшиеся кимоно, покончить с этим ритуалом разворачивания. Но я стою. Жду. Потому что так положено.

Наконец остаётся только нагадзюбан. Он снимает и его.

Ложусь на футон. Деревянная подушка твёрдая под затылком, неудобная. В борделе подушки были мягкие, набитые гречневой шелухой. Здесь — твёрдое дерево, покрытое тонким шёлком. Символ статуса. Символ того, что я дорогая вещь, а не дешёвая шлюха.

Он ложится рядом. Тело его тяжёлое, дряблое. Кожа покрыта старческими пятнами, как листья перед опаданием.

Когда я была бордельной девкой, во время этого я считала. Считала, сколько у меня будет денег после. Пять монет — хватит купить дайфуку на рынке, те сладкие рисовые пирожки с пастой из красных бобов, которые продаёт старуха у северных ворот. Десять монет — можно купить ещё и гребень для волос, деревянный, с резными цветами. Пятнадцать — новые таби, белые, без дырок на пальцах.

Считала и мечтала. Но теперь, пока министр между моих ног, пока его лицо так близко к моему, что я чувствую запах саке изо рта и старость кожи, пока он пыхтит мне в щёку. О чём мне думать?

Денег мне не дадут. Я не получу ни монеты. Всё уходит Огуро, госпоже Мори, в содержание этого прекрасного чайного дома.

Дайфуку я могу съесть, когда захочу — О-Цуру принесёт на подносе, красиво разложенные.

Гребень у меня есть — лаковый, с инкрустацией перламутром, стоимостью в месячный заработок торговца рисом.

Думать не о чём. Мечтать не о чём.

Я устала считать толчки — сбивалась после тридцати, путалась, начинала заново. Поэтому начала стонать. Не от удовольствия — его нет и не было никогда. Стонать, словно мне больно, словно его орган такой большой, что едва помещается, что невыносимо терпеть эту полноту.

Ахх... Больно... Вы такой... большой, Сато-сама...

Это помогает. Мужчины любят думать, что они огромны, что причиняют эту сладкую боль. Министр ускоряется, пыхтит громче, лицо краснеет. Ещё несколько фрикций — и он содрогается, замирает, выдыхает с облегчением.

Всё. Кончено. Он получил своё удовольствие.

Тяжело слезает. Одевается, не глядя на меня. Благодарит формально, как благодарят за поданный чай. Уходит.

Я лежу ещё минуту, потом встаю. Ноги ватные, между ног влажно. Надеваю нагадзюбан. Выхожу в коридор. О-Цуру стоит у стены. Смотрит на меня. В глазах вижу что-то похожее на жалость. Или на отвращение. Или на то и другое сразу.

— Что смотришь? — спрашиваю резче, чем собиралась.

Она вздрагивает, отводит взгляд:

— Ничего, госпожа Нана... Простите...

Иду дальше. В саду под деревом стоит Рэн. Точит нож. Не поднимает головы, но я знаю — он слышал. Слышал пыхтение министра, мои стоны, скрип футона.

— Всё выполнила, — говорю, останавливаясь рядом. — Контракты будут подписаны. Огуро-сама будет доволен.

Он кивает. Продолжает точить.

— Теперь ты должен мне, — добавляю тише.

— Помню.

Ухожу в свою комнату. Закрываю сёдзи. Сажусь у окна. Смотрю в темноту сада.

Странно.