рассчиталась с нами по низшей планке? И, к слову, только потому, что я знал, кем она вам приходится. Муравская ведь вроде дочь вашей двоюродной сестры, верно?

— Верно, верно, — покивала ведьма.

— Если бы не это… — Олег чиркнул ребром ладони по горлу. — Как и хотели поступить мои коллеги. Не любят они, когда детей обижают, даже нерожденных. Но я смог их убедить обойтись с вашей племяшкой помягче.

— И даже счет мне не предъявил.

— А зачем? — пожал плечами мужчина, взял со стола кусок хлеба и стал намазывать его маслом. Есть ему не хотелось совершенно, но выбора не было, поскольку речь шла не об утолении голода, а о некоем сакральном действе вроде преломления хлеба. — Вы в свое время пошли навстречу мне, почему я не могу сделать то же самое?

Само собой, Марфа прекрасно помнила о том, как несколько лет назад, она, думая, что у молодого и неопытного сотрудника отдела выбора нет, заломила за свою помощь немалую цену, а после очень удивилась, когда тот от нее отказался. Но Ровнин сейчас о том ее проступке умолчал, а она сама, разумеется, заострять внимание сотрапезника на данном факте не собиралась.

— Галки в Москве нет и долгонько не будет. А может, и никогда. Пусть, паскуда такая, в лесу сидит, с медведем амуры крутит да с лешим в лото играет, — сообщила гостю ведьма, пододвигая поближе к нему плошку с прозрачно-тягучим медом. — Вот, на хлеб мажь. Хорош медок на диво. Мне его с Алтая один приятель каждый год шлет, аккурат бочонка на год, до нового сбора, хватает.

— Такие знакомые на вес золота, — заметил Ровнин, берясь за деревянную ложку, погруженную в золотистую пахучую благодать. — Я не сильно разбираюсь, но знающие люди говорят, что хорошего меда нынче в Москве почти не сыскать, один суррогат везде. Даже с учетом того, что мэр наш пчеловодство сильно уважает.

— Ты не говори, ты пробуй, — посоветовала ему Марфа, дождалась, пока мужчина выполнит ее просьбу, и осведомилась: — Ну как? Изумительно же?

— Не то слово, — подтвердил Ровнин. — Как в детство попал!

— То-то! Да ты ешь, ешь, о делах после поговорим. Сейчас мало кто помнит, что застольная беседа — это искусство, за едой надо о хорошем речи вести, о приятном, а не о том, где купить подешевле и как продать подороже. Потому все эти коммерсанты потом ко мне да девкам моим и приходят: кто с язвой, кто с гастритом, кто с мужской несостоятельностью — вылечите, мол.

— И как только узнают, куда идти? — слизывая мед с пальцев, удивился Ровнин. — Или вы уже и клинику медицинскую открыли? Про магические салоны с гаданием и приворотами слышал, про несколько косметических кабинетов, где вы, собственно, женскую клиентуру и ловите, тоже, а вот… Всё, понял. Муж и жена одна сатана.

— Нечистого в моем доме не поминай, — погрозила ему пальцем Марфа. — Но в целом верно. Еще думаю парикмахерских несколько открыть, но все руки не доходят. Да и хлопотно стало, бумаг надо немало собрать. Гайки в управе московской здорово закручивать стали, одними деньгами теперь вопрос не решишь. Или решишь, но за такую сумму, что уже ничего и не надо.

— С одной стороны, хорошо, что порядок наводят, с другой — плохо, потому что все равно мзда как способ решения проблем никуда не делась. — Олег взялся за еще один кусок хлеба. — Хотя… Национальная традиция.

К основной теме своего визита Ровнин перешел минут через двадцать после того, как, тяжело дыша и держась за живот, вышел из дома, уселся на скамейку, стоящую близ стены, и достал из кармана сигареты.

— Теперь бы вздремнуть, — жалобно поведал он Марфе, присевшей рядом.

— Так в чем дело? — удивилась та. — Сейчас скажу девкам, они в горенке тебе постелют. Ложись да спи. А если сомнения какие есть, так Луной тебе поклянусь, что вреда в моем доме тебе никто не причинит. Да я себе и не враг.

— Вот бы все так думали, — вздохнул оперативник и не без удовольствия щелкнул крышкой новенькой зажигалки. — А то ведь в городе сейчас кто что говорит.

— Дураки потому что. — Марфа Петровна засунула руку в карман ситцевого халата, достала оттуда пригоршню тыквенных семечек и начала их очень ловко щелкать одну за другой. — Если бы вас так легко было извести с концами, то это еще в веке осьмнадцатом кто-то бы да сделал. А вы вон — живее всех живых, хоть, конечно, и часто стали сменяться в последние годы. Так что не работает такой подход. Здесь просто какая-то сволочь ради своего интереса воду мутит, а те, кто поглупее, ему охотно поддакивают, вылезая на первый план и не понимая, что им вы после в отместку непременно головы посворачиваете. А тот, кто все начал, в тину как налим нырнет и был таков.

Вот тут Олег прямо пожалел, что диктофон с собой не захватил, потому что лузгающая семечки женщина, по сути, повторила то, что он с утра в отделе говорил, подтвердив тем самым его правоту.

— Мудро, как, впрочем, и всегда, — пыхнув сигаретой, произнес Олег, после чего достал из кармана совсем уже помявшееся фото и протянул его собеседнице. — Вокруг да около ходить не стану, потому вот, гляньте. Может, подсказать чего сможете?

Ведьма взяла снимок, бросила на него взгляд, и в тот же момент Ровнин понял — не зря ему советовали с ней пообщаться. По тому, как Марфа Петровна смотрела на карточку, по улыбке, в которую сложились ее губы, по недоброму отблеску в ее глазах он понял — попал в масть. Глава ковена не просто что-то поняла, глядя на фотографию. Она точно знает, кто убил парней, на ней изображенных.

Вопрос в другом — захочет ли она с ним информацией поделиться. Вернее — в какую цену ему эти знания обойдутся?

— Мы тут ни при чем, — перевела взгляд с карточки на курящего оперативника Марфа. — Причем говорю не только за свой ковен, а за всех ведьм Москвы. Не люблю такое делать, но тут можно.

— Даже так? — удивился Ровнин. — Неожиданно.

— Ну, иногда я беру на себя подобную ответственность, — пояснила ведьма. — Когда точно уверена в своих