повернули головы к новым посетителям с тем особым выражением настороженного любопытства, которое свойственно всем ослам без исключения.

Первый ослик, ближайший к изгороди, был пожилой, пепельно-серый, с седыми подпалинами вокруг ноздрей и глаз, и смотрел на нас с мудрым, чуть презрительным прищуром, словно говоря: «Ну-ну, идите, глазейте, всё равно ничего умнее меня здесь нет». Он был явно не в том возрасте, чтобы начинать новую карьеру грузового животного. Второй — молодая ослица светло-коричневой масти с белым пятном на лбу в форме полумесяца: она нервно перебирала ногами и косилась на нас подозрительно, раздувая ноздри. Петруха махнул на неё рукой:

— Эту не берите. Она с норовом. В прошлом месяце нашего батрака лягнула так, что он неделю хромал. Молодая, горячая, ей бы ещё объездки да выучки.

Третий ослик был совсем юный, почти жеребёнок: длинноногий, неуклюжий, с пушистой, ещё детской шёрсткой и смешными большими ушами, которые казались ему слегка великоваты. Он смотрел на нас с непосредственным детским любопытством и уже тянулся мордой к изгороди в надежде на угощение.

— А этот? — спросил я, кивая на него.

— Этот хорош, но молод ещё, — покачал головой Петруха. — Ему только год. Для серьёзной работы рановато, спина не окрепла, кости мягкие. Года через два из него отличный осёл выйдет, а пока — только баловство одно.

И тут я увидел его. Четвёртый ослик стоял чуть поодаль, в тени навеса, и в отличие от своих собратьев не проявлял к нам никакого суетного интереса. Он спокойно жевал пучок сена, методично двигая челюстями, и лишь изредка поглядывал в нашу сторону тёмными, влажными глазами, в которых читалось не любопытство и не подозрение, а скорее спокойная, взвешенная оценка происходящего. Это был молодой самец (Петруха потом сказал, что ему около трёх лет, самый расцвет для рабочего осла): крепкий, ладно скроенный, с хорошей мускулатурой под гладкой серой шкурой мышиного оттенка. Поперёк спины у него шла характерная тёмная полоса. Вдоль хребта эта полоса пересекалась с другой, идущей через плечи, образуя отчётливый тёмный крест на сером фоне — примета, которую старые конюхи считали знаком особой выносливости и доброго нрава.

Копыта у него были аккуратные, твёрдые, без трещин и сколов: видно было, что животное содержали в порядке и не гоняли по камням без нужды. Грива стояла торчком, короткая и жёсткая, как у всех ослов, а хвост с пушистой кисточкой на конце лениво отмахивался от немногочисленных мух. Но больше всего меня привлекли его глаза: большие, тёмно-карие, почти чёрные, с длинными ресницами, в которых светилось какое-то особенное, почти человеческое выражение. Он не выглядел глупым или упрямым. Он выглядел думающим.

— Вот этот, — сказал Петруха, заметив мой взгляд, и в его голосе прозвучало одобрение. — Угадали, значит. Лучший экземпляр из всего помёта. Три года, самец, здоров как бык. Мать у него — наша старая Марта, она пятнадцать лет на ферме отработала и ни разу не захромала, ни разу не заболела. Отец — осёл с фермы Ганса, тоже породистый, выносливый, характер нордический. Так что этот парень — хороших кровей, это сразу видно.

Он отворил калитку загона и вошёл внутрь. Остальные ослы немедленно оживились: серая ослица фыркнула и попятилась, жеребёнок запрыгал, пытаясь привлечь внимание, старый осёл презрительно отвернулся. А наш избранник просто перестал жевать и спокойно посмотрел на Петруху, словно ожидая, что ему скажут.

— Ну, иди сюда, хороший, — Петруха протянул руку и похлопал осла по шее.

Тот принял ласку благосклонно, даже чуть наклонил голову набок, подставляя то место за ухом, которое у всех ослов является особенно чувствительным.

— Видите? Не дёргается, не лягается. Умный парень, да и здоровье я вам гарантирую. Зубы проверяли — все в порядке. Копыта тоже. Ест всё: сено, солому, траву, овощи какие дадите. В еде неприхотлив, это у них семейное.

— Как зовут-то его? — спросила Аня, которая уже протиснулась ближе к изгороди и с явным восхищением разглядывала животное.

Она вообще любила всякую живность, и я видел, что ослик ей пришёлся по душе.

— Да никак не зовём, — пожал плечами Петруха. — Мы ж их не для души держим, а для дела. «Эй, ты», «иди сюда» — вот и все имена. Но если хотите — назовите сами. Осёл — он как собака: если с ним по-хорошему, имя запомнит быстро и отзываться будет.

Я подошёл поближе и положил руку на тёплый, чуть пыльный бок осла. Шерсть была на удивление мягкой, почти бархатистой на ощупь, и под ней чувствовались крепкие, хорошо развитые мышцы. Ослик повернул ко мне голову и неожиданно ткнулся носом мне в плечо: не грубо, а скорее с любопытством, словно изучал нового человека. Потом издал негромкий, гортанный звук (что-то среднее между фырканьем и коротким рёвом), и я готов был поклясться, что в этом звуке прозвучало сдержанное одобрение.

— Ну что, берём? — обернулся я к Ане и Сергею.

Аня энергично закивала. Сергей, который всё это время сидел поодаль и наблюдал за происходящим с выражением философского спокойствия на своем лице, чуть склонил голову набок и издал негромкое «уф», которое я расценил как одобрение. Людоволк вообще обладал удивительным чутьём на животных (возможно, сказывалось родство) и, если он не проявлял к ослику агрессии или настороженности, значит, животное действительно было хорошим.

— Берём, — сказал я решительно и полез за кошельком. — Сколько?

Макар, который всё это время стоял чуть позади, скрестив руки на груди, и с довольной улыбкой наблюдал за сценой, назвал цену. Один злотой — сумма, надо сказать, вполне справедливая за молодого здорового осла. Я не стал торговаться: во-первых, не в моих правилах было сбивать цену с людей, которые уже стали почти что друзьями, а во-вторых, я понимал, что хорошее рабочее животное быстро окупит себя в хозяйстве. Я отсчитал монету (золотой кругляш с профилем короля Эдмунда II на аверсе и гербом Королевства Серебряных Шпилей на реверсе) и вложил его в широкую ладонь Макара.

— Вот и славно, — Макар спрятал монету в поясной кошель и хлопнул меня по плечу. — Хороший осёл, Яр. Не пожалеешь. Если что — обращайся, мы всегда рады. И корм для него, и сбрую, и совет какой — всё подскажем.

Пока Петруха выводил ослика из загона и накидывал на него простую верёвочную уздечку (настоящую упряжь мы собирались купить позже, на рынке), я думал о том, насколько же это всё-таки удивительные животные —