Шейх отмахнулся мундштуком, едва не расплескав вино.

— Буря, — изрёк он лениво. — Песчаная буря на севере может давать помехи. Или эти западные торгаши снова перепрошивают свои хвалёные спутники в самый неподходящий момент. Всегда у них так. Сядь, не порти мне праздник.

Офицер сглотнул, поклонился и попятился в тень, проглотив всё, что хотел сказать. Перечить Лучезарному в час его торжества было верным способом укоротить себе жизнь.

А шейх Аль-Рахим уже поднимал свой бокал. Он обвёл осоловелым взглядом притихшую свиту и провозгласил тост, от которого зал грохнул одобрительным рёвом:

— За северных собак! За то, что они умеют лишь скулить!

Зал взорвался смехом и звоном бокалов. А наверху, на экране, имперский таймер отсчитал ещё одну минуту. До конца ультиматума оставалось четыре.

Эхо одобрительного рёва ещё металось под сводами, бокалы ещё звенели, сходясь в воздухе, когда наверху, на экране, последняя минута имперского ультиматума беззвучно истекла.

Цифры сошлись в ноль и…

…мир погас.

Свет умер мгновенно, будто на всю столицу одним движением набросили чёрный мешок. Музыка оборвалась на полуноте. Хрустальные люстры секунду назад сыпавшие искрами, превратились в мёртвые гроздья тьмы. Смех, звон, журчание фонтанов — всё захлебнулось разом и утонуло в давящей черноте.

На несколько ударов сердца зал ослеп и онемел.

Потом темнота наполнилась звуками паники. Где-то опрокинулся бокал, взвизгнула наложница, все заметались, натыкаясь друг на друга, слуги, шаря руками в поисках стен и светильников.

— Свет! — рявкнул Аль-Рахим в черноту, и в голосе его было больше раздражения, чем страха. — Где электричество, бездельники⁈ Запустите генераторы!

Никто не ответил. Точнее, ответил кто-то один — далёким, едва слышным голосом из коридора, в котором звенел уже животный ужас.

Двери тронного зала распахнулись, и в проём, спотыкаясь, ввалился начальник генерального штаба. В руках он сжимал химический фонарь, и его зеленоватый свет выхватил из темноты белое, как погребальный саван, лицо мокрое от пота и перекошенное.

Этот человек прошёл три войны. Аль-Рахим никогда не видел на нём такого лица.

— Повелитель… — Генерал хватал воздух ртом, будто его душили. — Мы ослепли. Все радары… их больше нет. Их сожгли, повелитель! Что-то прокатилось по сетям и выжгло их изнутри — все станции разом, по всей стране. Связь, спутники, наведение — всё мертво. Мы не видим неба. Мы вообще больше ничего не видим!

Аль-Рахим открыл рот, чтобы привычно отмахнуться — буря, помехи, западные торгаши с их спутниками, но слова почему-то не шли. Зеленоватый свет фонаря дрожал на лице генерала, и в этом свете шейх вдруг с тошнотворной ясностью понял одну простую вещь.

Свет погас ровно в ноль. В ту самую секунду, в какую истёк их ультиматум. Так бывает только тогда, когда тебе передают послание: за тобой пришли.

И в этот миг сквозь мёртвую тишину обесточенной столицы откуда-то издалека, с неба, послышался звук.

Сначала его было почти не слышно. Всего лишь низкий ровный гул на самой границе восприятия, не громче комариного писка, но он усиливался. С каждым ударом сердца он наливался силой, надвигался ближе, и вот уже от него начал тонко дребезжать хрусталь на столе. Задрожали стёкла в высоких окнах. Задрожал, кажется, сам воздух.

Шейх Аль-Рахим, повелитель Халифата, гроза неверных, впервые за этот вечер почувствовал, как по жирной спине пополз холодный червяк страха.

Гул тянул к себе, как тянет к краю пропасти. Аль-Рахим грузно поднялся с подушек и пошёл на этот звук. Кто-то цеплялся за его одежды, какая-то наложница голосила и висла на руке. Он отшвырнул её, не глядя, и шагнул через распахнутые двери на огромный дворцовый балкон.

Звук обрушился на него набатом.

Здесь, под открытым небом, гул был уже не гулом, а рёвом. Низкий утробный рёв десятков турбин, от которого закладывало уши и ныли зубы. Воздух дрожал, а каменные плиты балкона дрожали под босыми ступнями. Рёв давил на грудь, на череп, на самое нутро, и Аль-Рахим невольно вскинул руки к ушам, скривившись от боли.

А потом он поднял голову и забыл про боль.

Небо исчезло.

Там, где ещё час назад висело южное солнце и голубое небо, теперь не было ничего. Только чернота. Живая, рукотворная чернота, что выползала из-за низких облаков и затягивала небосвод от края до края.

Десятки самолётов. Огромные брюхатые туши военно-транспортных «Атлантов» шли над столицей плотным нескончаемым строем — крыло к крылу, эшелон над эшелоном, до самого горизонта и за него. Они закрывали солнце и само небо, как накрывает землю стальная саранча, прилетевшая сожрать всё живое.

Аль-Рахим застыл. Где-то на дне его существа, под слоями жира, спеси и власти, проснулось древнее пещерное чувство — ужас твари, увидевшей, что сверху на неё опускается нечто настолько огромное, что перед ним бессильны и меч, и мольба.

Наконец, под этим стальным небом очнулась гордость Халифата.

На крышах дворца, на башнях вокруг столицы заработали резервные зенитные батареи — последние, кого не достала имперская зараза в сетях. В небо потянулись робкие ниточки трассеров, заухали стволы, изрыгая снаряды. Город огрызнулся, пытаясь укусить чудовище, нависшее над ним.

Но чудовище даже не заметило.

С невидимых высот, оттуда, куда не доставал ни один прожектор, на город рухнул огненный дождь. Аль-Рахим не успел понять, откуда. Только что трассеры тянулись вверх — и вот уже крыши дворца вспухают одна за другой огненными шарами. Зенитные батареи лопались, разлетаясь грудами раскалённого железа.

Взрыв. Ещё взрыв!

Десятки взрывов слились в одну сплошную канонаду, и весь горизонт вокруг столицы встал стеной огня.

Высоко в темноте, неразличимые за тушами «Атлантов», работали имперские истребители сопровождения. Они вбивали в бетон всё, что ещё дёргалось и огрызалось.

Шейх Аль-Рахим стоял на балконе, вцепившись в перила, и смотрел, как гибнет его столица. Жар далёких пожаров уже лизал ему лицо. Грохот сливался в одну оглушающую стену.

Он наконец понял, как страшно ошибся.

Никакого блефа не было. Демон севера просто ждал ровно до той секунды, когда истечёт срок, чтобы весь мир увидел: с теми, кто смеётся над Вороновым, разговор бывает только один.

А наверху, над его головой, в брюхе сотен «Атлантов», ждал своего часа десант.

Будто по единому неслышному приказу, у сотен «Атлантов» разом открылись хвостовые рампы. Тёмные туши словно вспороли себе брюхо — и из этих распахнутых утроб хлынул груз.

И небо расцвело.

В одно мгновение небо над столицей покрылось тысячами и тысячами белых куполов — будто кто-то невидимый разом высеял несметное поле смертоносных одуванчиков. Они