горбиком аппарат попискивал. Кардиомонитором, вроде, называлось.

Нога лежала поверх одеяла, замотанная в гипс от стопы и почти до пояса. Пальцы торчали наружу и на пробу шевелились. Уже хорошо.

— «Так, — подумал я, — а теперь посмотрим, что у нас с главным».

Я потянулся к искре и начал собирать простейший диагностический конструкт, каким на Грее пользуются студенты-первокурсники. Узор дрогнул, начал проявляться перед ладонью…

И тут дверь открылась.

В палату вошла девушка в белом халате, со стопкой бумаг под мышкой. Конструкт я погасил быстрее, чем она успела поднять на меня глаза.

— О, вы очнулись! — обрадовалась она. — Как вы себя чувствуете?

— Нога болит, — честно ответил я.

Она подошла ближе, посмотрела на монитор, потом на меня.

— По вашему выражению лица не скажешь, что у вас что-то болит.

— Я просто терплю, — ответил я и тут же спросил: — Какое сегодня число?

— Третье сентября.

— Понял. — Я прикинул в голове. Ранило меня первого. Сутки на эвакуацию и дорогу, потом операция. — А как прошла операция?

— Ну, вы, наверное, уже и сами поняли, — она кивнула на гипс. — Ногу вам сохранили. Честно говоря, хирург совершил чудо. Он потом в ординаторской полчаса рассказывал, из каких осколков собирал вам сустав.

— Неужели я ещё и хромать не буду? — наклонил я голову.

— К сожалению, будете, — она развела руками, и бумаги под мышкой чуть не посыпались. — Если я правильно поняла врачей, документы на вашу комиссацию уже готовятся.

— Ясно, — сказал я, и внутри у меня, вопреки всякой логике, потеплело. Комиссация меня устраивала целиком и полностью. — А как вас зовут?

— Вероника.

— Вероника, — повторил я. — У меня к вам просьба. В моих вещах был мобильный телефон. Можете принести?

— Да, конечно! — тут же откликнулась она и вышла.

Не было её так долго, что я успел решить, что про меня благополучно забыли. Но через полчаса дверь всё же открылась, и Вероника протянула мне телефон.

Экран на нажатие кнопки не отозвался. Разряжен в ноль. Я поднял глаза на Веронику, и та, ни слова не говоря, достала из кармана халата зарядку.

— Заряжайте, — сказала она, воткнула блок в розетку у койки. — Я так понимаю, вы хотите позвонить родным?

— Да, — ответил я.

— Тогда не буду мешать, — она поправила мне подушку и ушла, притворив дверь.

Я вставил штекер в гнездо и стал ждать, глядя, как на чёрном экране наливается зелёным значок батареи. Один процент. Два. На трёх я не выдержал и зажал кнопку включения.

Телефон загрузился и завибрировал так, что чуть не спрыгнул с одеяла. Сообщения посыпались лавиной. Телеграмм, вотсап, пропущенные… Мать. Отец. Ксюша. Артём. Пацаны из старой институтской компании. Даже от Кузьмы и Кудесника прилетело по паре строк: «Белый, как ты там? Выйди на связь, как оклемаешься».

Сотни сообщений. Я смотрел на этот поток и понимал, что за два года на этой войне как-то умудрился забыть простую вещь — «меня тут ждут». Костю ждут.

Первым делом я набрал маму.

Гудок… Второй. На третьем звонок приняли.

— Алло⁈ — с волнением произнесла она.

— Мам, привет. Это я.

Секунду в трубке стояла тишина, а потом мама выдохнула.

— Костя! Сынок! Слава Богу! Слава Богу, живой! — и сразу, без перехода: — Почему ты не выходил на связь⁈ Две недели! Две недели ни звонка, ни сообщения! Я уже все горячие линии обзвонила, отец в военкомат ходил!

— Мам, — я прикрыл глаза и стал подбирать слова. — Мам, ты только не волнуйся, ладно? Со мной всё в порядке. Меня немного зацепило в ногу. Я сейчас в областном госпитале, уже после операции, всё позади.

— Ранили… — повторила она тихо, и по звуку я понял, что она села. — Куда? Сильно? Костя, не ври мне!

— В колено. Ногу сохранили, мам. Полежу пару месяцев, и комиссуют меня подчистую. Насовсем, понимаешь? Отвоевался.

Вот тут она заплакала. Плакала она беззвучно, как умеют только матери. Я говорил ей что-то успокаивающее, про хороших врачей, про чистую палату, про то, что кормят прилично, хотя ещё к еде не притрагивался…

А потом в трубке, где-то на фоне, скрипнула входная дверь, и я услышал знакомый голос.

— Вера, я дома!

Отец… и у меня в горле встал ком.

— Это Константин! — крикнула мать куда-то в сторону.

— Сын? — через секунду воскликнул он.

— Привет, пап.

— Живой?

— Живой.

— Что с тобой?

— Нога. Колено собрали по частям, но собрали. Врачи говорят, ходить буду. Может, с палочкой первое время.

Отец помолчал. Я слышал, как мать рядом что-то говорит ему, и как он отводит трубку от уха.

— Палочка это ерунда, — наконец сказал он. — Дед твой с осколком в бедре до девяноста лет дожил и ещё за грибами ходил. Главное, что голова на месте. Голова-то на месте?

— На месте, пап. Не задницей же я с тобой разговариваю…

— Балабол, — в его голосе впервые проступила улыбка. — Весь в меня… Когда тебя ждать?

— Пока не знаю. Как документы оформят. Я позвоню, как станет ясно.

— Звони. Каждый день звони, слышишь? Не ради меня. Мать извёл ты своим молчанием.

— Буду звонить каждый день. Теперь с этим проблем не будет, — пообещал я. — Пап… рад тебя слышать.

— И я тебя, сын, — он кашлянул. — Ладно, давай, лечись. Мать вон рвётся ещё что-то тебе сказать.

Ещё минут десять я слушал мамины наставления про то, что нужно хорошо есть, слушаться врачей и не геройствовать. Со всем соглашался. Заверив родителей, что перезвоню завтра, я отключился и какое-то время просто лежал, глядя в потолок.

Потом набрал Кудесника.

Гудки шли долго. Один за другим и я уже решил, что он снова ушёл на передок, и начал прикидывать, у кого узнавать новости, как в трубке щёлкнуло.

— Белый⁈ — заорал Кудесник так, что я отдёрнул телефон от уха. — Живой, чертяка! Пацаны, это Белый!

Где-то на фоне загалдели, и я узнал голос Кузьмы, требовавшего дать ему трубку.

— Живой, — подтвердил я. — И нога, между прочим, при мне. Передай Кэпу спасибо. От меня лично. Если бы не он, скакал бы я сейчас на одной