гостиных таких зовут «дворянами из аптечной склянки». Сто лет назад нас троих не усадил бы за один стол никто, кроме как при острой нужде. А нынче нас усадила медицина.

Идиллию поломал сам же Никитин, вернувшись из палат через час, и мне хватило одного взгляда. Лицо у него сделалось белым.

— Михаил Алексеевич. Лохани не будет. Пропарить никого не выйдет.

— Как не будет? У меня в третьей палате ребёнок с гортанью, ему пар нужен к вечеру, никак не к Рождеству.

— А вот так-с! — Никитин от возмущения даже перешёл на фальцет. — Фома Игнатьевич уголь не выдаёт и самовар не даёт. Говорит, предписание. О бережении казённых дров говорит!

Фому Игнатьевича я нашёл при кладовой. Смотритель топтался, прятал глаза и тряс передо мной серой бумажкой.

— Не серчайте, батюшка Михаил Алексеевич, я что ж, я человек подневольный. Вот, извольте. «Впредь до разъяснения отпуск дров и угольев сверх положенного прекратить». И приписано, чтоб так и дальше было для любых новоизобретённых способов. Это про лохани ваши, стало быть.

— Кем подписано? — уточнил я.

— А вот тут не разберу-с. Закорючка. «По поручению» стоит. А чьему поручению, не сказано-с.

Бумажку я забрал и отнёс Штоссу. Тот поглядел на неё ровно три секунды.

— Писано в больнице, перо наше, казённое. Слог канцелярский, правильный до тошноты, — он поднял на меня глаза, и в них стояло что-то новое. — Я этот слог уже читал, Салтыков. Прошлым месяцем. В одной бумаге, которую нам с вами показывал Крылов.

Донос на Мейера. Слог «наводит на размышления».

А через четверть часа пришла и вторая весть, уже из местной аптеки. Подлекарь, разводя руками, доложил, что назначения мои «взяты на сверку» и до сверки исполняться не будут. Кем взяты, ему знать не по чину. И тогда я пошёл искать Званцева.

Того самого человека, который и начал войну против Мейера. Но подлекарь столкнулся с нами, и потому был вынужден остановиться.

Нашёл Званцева быстро, он и не прятался. Стоял в конце длинного коридора, у окна, гладкий, свежий, в новом сюртуке, и беседовал с двумя подлекарями. Увидев меня, он не переменился в лице. Наоборот, поклонился издали, любезно, всем корпусом.

— Господин Званцев! — я пошёл к нему через коридор. — Позвольте два слова.

— Всенепременно, любезнейший Михаил Алексеевич! — откликнулся он звучно, на весь коридор, и тут же вынул часы. — Ах, беда. Нынче никак-с. Больные ждут, служба-с!

И пошёл прочь, не торопясь, но так, что расстояние между нами не сокращалось. Я прибавил шагу. Он свернул на лестницу. Когда я сбежал во двор, Званцев уже сидел в карете, и карета, видно, ждала его наготове.

— Поговорим непременно, сударь! — крикнул он мне с сиденья, приподняв шляпу, и улыбка его была самая радушная. — Непременно поговорим. В своё время-с!

Пролётка выкатила за ворота. Я стоял посреди двора, и октябрьский ветер разбирал мне волосы.

Со Штоссом мы когда-то воевали, но он воевал так, как дерутся на плацу. Открыто, подписываясь именем, в лицо обещая «я с вас спрошу». Здесь пахло другим. Этот бил по больным, чтобы попасть в меня, бил из-за угла и убегал, улыбаясь. Не противник. Охотник, не иначе.

Только вот с чего? Дело Мейера закрыто месяц назад, и в том деле я стоял в тени, Званцев не мог знать наверное, кто разобрал его донос по косточкам. А разбирались с ним мы — Штосс, Никитин и я. Но никто об этом не мог ему доложить. Что-то тут не так…

Месяц он молчал и кланялся. Отчего теперь? Отчего с такой злостью, будто я у него отнял не место, а жизнь?

Ответа не было. Такое впечатление, что господин Званцев затаил на меня обиду. И не простую.

Он злится на что-то. Что-то, о чём я знать не знаю.

И чувствую, скоро это вскроется.

* * *

Из больницы я вышел уже в сумерках, и у ворот меня ждали.

Щегольская коляска на рессорах — лёгкий комфортабельный конный экипаж — стояла у самой обочины, и из неё, приподняв шляпу, мне улыбался Аполлон Гаврилович Жадовский собственной персоной.

Тот самый господин, с которым я спорил на званном ужине. Тот самый, кто должен был выступить в качестве моего врага, а по итогу мы лишь развеселили гостей, отыграв активный спор.

Но увидеть его здесь я никак не ожидал.

— Михайло Алексеич! Какая встреча. Садитесь, подвезу! — воскликнул он. Любимец дворянских вечеров.

— Нам разве по пути, Аполлон Гаврилович?

— С вами нынче по пути всему городу, — он подвинулся, освобождая место. — Вы, сударь, самый занятный человек сезона, а я коллекционирую занятных людей. Садитесь же, не морозьте коллекционера.

Я сел. Отказывать Жадовскому было делом бессмысленным, это я усвоил ещё с того вечера. Коляска тронулась мягко, по богатому.

— Ну-с, — он развернулся ко мне всем корпусом, глаза его блестели в сумерках. — Рассказывайте. Весь город судачит, что вас в субботу на Выборгской стороне лекари ругали. Целым собранием. Слов, говорят, не жалели. Чуть ли не розгами били!

Про розги, разумеется, он шутил. Это распространённая местная присказка. Если кого-то ругают, даже взрослого человека, то порой говорят, будто его порют!

— Пусть судачит, — сухо ответил я.

— А я вот слушаю город и не верю, — он прищурился. — Мне ведь пересказали подробности. Про унтера, которому сапог к вечеру на ногу не лезет. Про наперстянку. Про то, как одно почтенное общество четверть часа глядело в пол. И знаете, что я думаю? Высекли-то там вы, Михайло Алексеич. Вы их высекли, а не наоборот! — воскликнул Аполлон Гаврилович. — Просто они это поймут к Рождеству. А как поймут, так сразу на вас обиду затаят. Учёные люди прощают всё, кроме собственной неправоты. Если поймут, что вы их в такое положение поставили… Ух! Что же будет?

Вот ведь хитрый лис! Жадовский знает то, чего знать не должен. Тот разговор, на котором присутствовал я один и несколько опытных лекарей. Ничего от него не скроешь. Не могу даже предположить, откуда он всё это взял.

— За этим и подвозите? Сказать мне, что меня не простят? — поинтересовался я.

— Помилуйте, это вы и без меня знаете, — он рассмеялся, легко и звонко. — Подвожу я вас, потому что вы мне любопытны до чрезвычайности. Я вам это честно говорю. Хотите верьте, хотите нет.