К половине второго передо мной стоял не трезвый человек. Передо мной стоял человек, способный доехать и не уронить себя. Для нынешнего дня этого было довольно, остальное доделает время, чай и Никитин. Ему, думаю, объяснить ситуацию можно.

— Счёт за зеркало пришлёте господину Штоссу на службу, — сказал я хозяину на прощание. — Он оплатит с благодарностью за молчание. Не было тут нынче ничего. Гостю сделалось дурно с желудка, лекарь пришёл и подлечил его. Вот и вся история.

— Конечно, так и есть. Дурно с желудка, — с облегчением закивал хозяин. — Оно и видно, господин.

До Мариинской мы ехали молча. Штосс сидел прямой, глядел перед собой и жевал мятную лепёшку с лицом мученика. У чёрного хода я взял его под локоть, и мы двинулись коридором к его конторке.

На беду или на счастье, навстречу нам попался Никитин с подносом склянок.

Увидел нас, и лицо его изменилось. Понять его я мог. Салтыков под руку со Штоссом сам по себе тянул на плохую примету. Но Иван Георгиевич, держась рукою за стену, поднял на него глаза и выговорил, старательно и почти ровно.

— Добрый вечер, голубчик.

Поднос звякнул. Никитин поймал верхнюю склянку у самого пола, прижал поднос к груди и проводил нас взглядом. Да таким, будто увидел привидение. Уже у конторки нас догнал его свистящий шёпот, обращённый к пустому коридору.

Кажется, Никитин настолько перепугался увиденного, что начал молиться.

В конторке я усадил Штосса в его же кресло, велел принести большой чайник и поставил перед ним стакан.

— До шести пить чай и воду, ходить по комнате и никаких бумаг, буквы нынче будут разбегаться. К дежурству будете в силе. Обход начните с лёгких палат, — велел я.

Штосс глядел на меня снизу, из кресла, и молчал. Потом поднялся, одёрнул мундир и встал прямо. Да так, будто перед ним не лекарь Михаил Салтыков, а сам государь.

— Господин Салтыков, — голос его был сер, но твёрд. — Я имел случаи говорить о вас несправедливо и действовать против вас с предубеждением. Нынче я имел случай убедиться, что был неправ. Вы осадили меня тогда за дело, и лекарь вы настоящий. Прошу принять мои извинения, — он перевёл дыхание, такая длинная речь стоила ему труда. — И ещё. Вы видели меня… в неприятных обстоятельствах…

— Я видел больного. А больных я не помню за пределами скорбного листа. Условимся так, — помолчал и добавил. — И ещё одно, Иван Георгиевич. О руках ваших мы с вами однажды поговорим. Трезвыми и в другой день. Не беда, что руки работать перестали. Есть ведь ещё и голова. Вот увидите, этот вопрос мы решим.

Он посмотрел на меня долгим взглядом и коротко, по-военному, наклонил голову. А когда я уже был в дверях, сказал мне в спину, сухо и обыкновенно, прежним своим канцелярским голосом.

— Хотите, я буду счёт по вашим трубкам вести? Отмечать, кого лучше вылечили? Извольте передать её мне. В счёте вы, сударь, дилетант в сравнении со мной, видел ваши ведомости. Считать буду я.

Этим он не пытался меня оскорбить. Скорее наоборот. Решил предложить помощь.

Я обернулся. Штосс уже сидел за столом и наливал себе чай. Предложение дружбы, произнесённое единственным языком, каким этот человек владел в совершенстве. Языком ведомости.

— Договорились. Передам нынче же вам свои цифры, Иван Георгиевич. Уверен, вы справитесь с делом куда лучше.

А заодно это освободит меня от лишней работы.

И я вышел, торопясь. Времени у меня осталось мало. В аптеке у нас с Лемке был лёд. И он таял. Так что придётся поспешить.

К аптеке я добрался только в третьем часу пополудни.

О том, где я потерял эти часы, рассказал Адаму Васильевичу в двух словах, не называя имён. Лекарское дело, человека надо было вытащить. Лемке только рукой махнул. Он был не в обиде. Хуже! Он был в отчаянии.

— Сударь, я с одиннадцати часов как на иголках. Лёд! Я весь ледник перетаскал, а он тает, поглядите, он же тает! И свет уходит. В октябре, изволите видеть, солнце служит до пяти, а после хоть глаз выколи, а свечу нам с вами зажигать нельзя…

— Значит, у нас два часа, — сказал я, снимая сюртук. — Успеем, если не суетиться. Ведите, показывайте.

Хозяйство было готово. Аптека заперта ещё с утра, ставни передней закрыты, на двери записка «по случаю уборки». В задней комнате распахнуто окно, и октябрьский холод уже выстудил её до погреба. Печь с вечера не топлена, зола залита водой. На столе у окна лохань со льдом, в ней кувшин, чашки, стеклянная трубочка.

И склянка. Тёмная, стоит подальше от края стола. И ей уготовано отдельное блюдце со льдом.

Лемке перехватил мой взгляд и понизил голос, точно склянка могла услышать наш разговор.

— Принёс на заре, нёс как дитя малое. Всю дорогу молился.

Оставалось последнее, и это последнее я проверил сам. Обошёл комнату, потом сени, потом заглянул в печное поддувало. В поддувале серела мёртвая, залитая зола. В сенях на полке стояла лампадка, я вынес её во двор. Лемке следил за мной и на лампадке перекрестился.

— Тридцать лет горела, — сказал он. — Ну да бог простит. Он же видит, для чего гасим.

— И трубку вашу, Адам Васильевич. В сени выносите, вместе с трутом и огнивом. Всё, что искру даёт, за порог.

Любые источники огня надо убрать. Убедиться, что в доме не будет ни единой искры.

— Уже, сударь. Ещё с вечера снёс, — он вздохнул с шутливой скорбью. — Первый раз курительная трубка ночует в сенях, как провинившаяся собака.

Я оглядел комнату в последний раз. Голый стол, лёд в лохани, распахнутое окно и серый дневной свет. Ни огонька на десять шагов. Теперь надо повторить, зачем мы вообще всё это сделали. Обобщить перед началом.

— Слушайте и запоминайте, потому что от этого зависят наши жизни, — заговорил я. — Эфир кипит от простого тепла. Ладонью склянку согреете — он уже пойдёт паром. Это вы и сами знаете. Вот только нужно учесть, что пар его — не вода. Он тяжелее воздуха, стелется вниз, по столу, на пол, и течёт по полу как невидимая река. Глазом его не увидать, носом услышите, да поздно уже будет. И если эта река где-нибудь на своём пути сыщет хоть уголёк, хоть искру от кресала,