полном серьезе хочется вызвать скорую, ментов и МЧСников к Аниному дому и к школе одновременно, лишь бы не бездействовать и не стоять, как баран, в километровой пробке, в которую я угождаю.

Мы движемся, как старые сонные черепахи. Кто-то нещадно тупит. А кто-то бессовестно нарушает правила.

— Глаза разуй, олень!

Закипая, я сигналю какому-то малолетке на папином «Порше», который пытается перестроиться из крайнего левого ряда в крайний правый. Застреваем все вместе — я, он и возмущенная блондинка на белой «бэхе».

Судя по искривленному лицу дивы и ее дергающемуся глазу, она тоже куда-то сильно опаздывает и не меньше моего желает надрать задницу гламурному мажору в коротких джинсах, оголяющих щиколотки.

— Ну наконец-то!

Папиному баловню с титаническими усилиями удается втиснуться в образовавшийся зазор. Я продолжаю с чувством его материть, нетерпеливо хлопаю ладонью по рулю, когда плотный поток все-таки потихоньку рассасывается, и жду зеленого сигнала светофора.

Пока я пересекаю оживленный перекресток, волнение по-прежнему скручивает желудок тугим жгутом, а пульс шарашит так, словно я десять часов подряд пил кофе вперемешку с адреналином и колой.

Подсознание до сих пор транслирует мне жуткий триллер с красочными подробностями в виде кровавых луж и открытых переломов, и я едва не проскакиваю нужный поворот, погруженный в дурные мысли.

Спустя пару секунд я замечаю знакомую фигурку на обочине, отчего сердце подпрыгивает к горлу и проваливает вниз в пятки, и торможу резко, паля резину.

Позади Ани сиротливо стоит форд с приоткрытым капотом. Оттуда валит серый дым. Шофера рядом не видно.

Сама же Славина, в расстегнутом пальто, с разметавшимися по плечам волосами, вскидывает ладонь вверх и отчаянно ловит попутку.

По ее щекам текут слезы. Глаза опухли и покраснели. Губы искусаны до крови.

И это меня охренеть как ранит.

Я торопливо выскакиваю из салона наружу, в несколько шагов дохожу до Анюты и сгребаю ее в объятья, пряча в кольцо рук.

Моя грудная клетка ходит ходуном. Воздух из нее вылетает неравномерными рывками. А пальцы дрожат, как у отъявленного алкоголика в завязке.

— Марк, Ваня… — судорожно всхлипывает Аня и пытается еще что-то сказать, но я качаю головой и запечатываю ее рот подушечкой большого пальца.

— С ним все хорошо. Он у меня в клубе. Тоха за ним присматривает.

— Слава Богу! Ты не представляешь, как я переживала! Самое худшее уже вообразила. Начиная Олегом, заканчивая каким-нибудь чокнутым маньяком.

Суматошно вытирая влагу со щек, тарабанит Славина, улыбается несмело уголками губ и… теряет сознание.

Глава 28

Аня

— С Ваней все хорошо. Он у нас в клубе. Под чутким присмотром Тохи. Не переживай.

Успокаивает меня Марк, а в следующую секунду картинка перед глазами размывается, и я падаю в обморок.

Северский, кажется, меня подхватывает. Не дает завалиться в рыхлый колючий снег. Несет к автомобилю. Бережно усаживает на сидение. Пристегивает ремнем безопасности. И укутывает в пропахшую им насквозь куртку.

Машину он ведет предельно осторожно, опасаясь, чтобы нас не занесло. А я периодически прихожу в сознание.

Правда, то и дело проваливаюсь в дремоту. Чувствую себя отвратительно.

Конечности налиты будто свинцом. Веки потяжелели и все время слипаются. Горло дерет, словно наждачкой.

— Ань, может, в больницу?

— Нет! Нет. Пожалуйста, домой.

Марк интересуется на полпути к квартире, но я отчаянно отказываюсь. Обвиваю его шею ладошками и прячу лицо у него на груди, когда он паркуется рядом с нужным подъездом и снова берет меня на руки.

Обращается со мной, как с хрустальной вазой. Заставляет принять теплый душ, заворачивает в пушистый плед, который волочится по полу, и укладывает в постель.

— Лежи.

Командует твердо, чтобы я не смела вставать. И, судя по звукам, раздающимся из кухни, заваривает чай.

Спустя десять минут ко мне в ладони перекочевывает горячая кружка, Марк же опускается на край кровати и смотрит на меня обеспокоенно.

Прикасается губами к покрытому испариной лбу, тревожно качает головой и уходит искать градусник.

— Совсем плохо?

Косится то на меня, то на поползшую вверх шкалу, и пичкает таблетками.

Весь вечер он обо мне заботится. Приносит влажное полотенце, чтобы оттереть пот. Вливает в меня литры жидкости. И укрывает двумя одеялами.

Обессиленная, я проваливаюсь в неспокойный тягостный сон. И мне чудится, как нежные пальцы касаются скул, очерчивают подбородок, скользят по приоткрытым губам.

Хочется свернуться калачиком, прижав колени к груди, и мурлыкать, как кошка.

Наутро я чувствую себя так же ужасно. В теле ужасная слабость и ломота. Волосы спутались и прилипли к вискам. Руку не поднять.

Марк выглядит тоже не ахти. Складывается ощущение, что он всю ночь батрачил. Разгружал вагоны. Таскал тяжести. И не смыкал глаз.

— Если тебе не станет лучше, вызовем скорую, — констатирует Северский, запихивая градусник мне подмышку, а я свободной рукой ловлю его за запястье.

— Такими темпами медицинская помощь понадобится тебе. Если не перестанешь со мной возиться.

— Ваньку я покормил. Сейчас отвезу в школу. Лекарства на тумбочке.

Марк пропускает мимо ушей мое замечание, убирает в сторону термометр и кормит меня свежей выпечкой из кондитерской напротив.

Следит, чтобы я съела приготовленную им кашу и пирожок с вишней. Снова заваривает чай. Невесомо целует в лоб. И уезжает.

А я расклеиваюсь и позволяю себе поболеть с чистой совестью.

Включаю сопливый сериал про суррогатное материнство, сопереживаю судьбе главной героини, которую обитатели Рублевки называют безликим «контейнер», беру телефон и лезу в соцсети.

Обычно я так не делаю. Но сегодня меня толкает что-то странное, и я нахожу страничку Резниковой. Открываю ее профиль и внимательно рассматриваю выложенные фотографии.

Тест с двумя яркими малиновыми полосками на атласной темно-синей подушке.

«Жду ребенка от любимого».

Вязаные светло-голубые пинетки и такого же цвета комбинезон для новорожденного.

«Выбираю одежду для своего будущего малыша».

Навороченная кроватка с музыкальным мобилем.

«У моего сыночка будет все самое лучшее».

Марк в больничной палате.

«А вот и счастливый отец».

Несмотря на то, что я сама настаивала на том, чтобы Северский помирился с Кариной и не разрушал будущую семью, я захлебываюсь в океане внезапной ревности и до покалывания под ребрами завидую Резниковой.

Отшвыриваю мобильник на другую сторону кровати, словно ядовитую змею, и прячу лицо в подушку. Я борюсь с собственными чувствами и старательно убеждаю себя в том, что еще не рожденный малыш заслуживает папу рядом, а не отца выходного дня.

Но кровоточащее сердце, трепыхающееся, как птица в клетке, со мной не согласно. Оно болит. Ноет. И кричит, что я тоже заслуживаю счастья.

Так и не договорившись с собой, я