class="p1">Вставки, обозначенные в тексте как «ТВА», – это примечания Адорно. Будучи адресатом тирады Хоркхаймера, он писал их на полях писем, словно готовясь к разговору.

Случай Х. должен был стать первым прецедентом надвигающейся эпохи Адорно. Но, конечно же, докторант Хабермас (вскоре успешно переведенный в соседний Марбургский университет) был лишь симптомом напряженности, а не ее истинной причиной.

Причины лежали глубже и касались основ собственной доктрины, собственного подхода, собственного габитуса: как можно определить разницу между теорией и практикой в современном контексте? Как устранить связанные с этим противоречия в доктрине, не разрушив ее как институт? Как на практике сдерживать тех, кто пришел после тебя, не отставая в теории? Как можно интеллектуально примирить бездны Беккета с надеждами Канта на разум? Как подчеркнуть опасности любого утопизма, не упуская из виду царство целей? Как требовать фундаментального преобразования существующего порядка, даже не произнося слова «революция»?

Именно эти вопросы пришлось задавать себе Адорно осенью 1958 года в качестве нового директора института и главы того, что очень скоро получило рекламное название «Франкфуртская школа».

Так возник новый, потенциально революционный раскол. Не только в Германии. Во всём послевоенном западном мире. И хотя взгляд Адорно на подобные процессы мог быть безупречен, а его собственная рука была готова писать без колебаний, загадка, которая имела для него практическое значение, всё еще оставалась нерешенной: как он, будучи критическим теоретиком, мог избежать потери напряжения в тот самый момент, когда он сам стал институтом?

III

Tеория и практика – отчуждения (Май 1968)

С. С.

Ханой – «Кэмп». «Американцы привезли в Ханой очень сложное „я“» [311], – пишет Сьюзен Сонтаг в своем дневнике в первые дни мая 1968 года. По приглашению правительства Северного Вьетнама она прибыла в столицу охваченной войной страны. Путешествие из Нью-Йорка через Париж и Пномпень, а также по суше через Лаос после многодневной остановки превращается в лабиринт кошмара. Первые впечатления на месте едва ли можно назвать более ясными. Ханой, население которого упало с одного миллиона до двухсот тысяч человек, кажется ей ошеломляюще однообразным местом, его армейский коричневый цвет сводит на нет любую индивидуальность, идеально подходя для шаблонных фраз гидов. «Речь сводится к простым повествовательным предложениям. Дискурс либо описательный, либо вопросительный. <…> Революция предана ее языком» [312].

Если за фасадами и скрываются новаторские идеи, Сонтаг не имеет об этом ни малейшего представления. Специально писать о поездке официально не планировалось. Скорее всего, цель путешествия – обрести освобождающую дистанцию. От себя самой, от своей нынешней жизненной ситуации и да, даже от своей столь же совершенно вышедшей из равновесия родины. Ни одно место на земле не казалось более подходящим для этого, чем столица той чудесно сопротивлявшейся Народной Республики на другом конце света, против которой Америка более трех лет вела войну, очевидную бессмысленность которой превосходила только ее жестокость.

Преступления ежедневно транслировались по телевидению. Их публиковали газеты и журналы. О них сокрушались в редакционных статьях. Единое, нескончаемое событие человеческого истребления: «Американцы не имеют права сказать, подобно немцам, – но мы же ничего не знали. Это как если бы съемочная группа „Си-би-эс“ [побывала] в Дахау» [313].

This is not Аmerica[314].

Несмотря на то, что решение по поводу Вьетнамской народной революции еще не принято, Сонтаг чувствует себя вполне способной высказаться о кризисе в Соединенных Штатах после убийства Джона Ф. Кеннеди. Еще летом 1966 года нью-йоркский журнал Partisan Review обратился к ней с просьбой высказаться по этому поводу. Согласно письму, разосланному в то время доброй дюжине американских интеллектуалов, в настоящее время существует «глубокая неопределенность относительно направления развития жизни в Соединенных Штатах. Действительно, есть веские основания опасаться, что Америка движется к моральному и политическому кризису»[315]. Прилагаемый список вопросов выглядит следующим образом:

1. Важно ли, кто находится в Белом доме? Или что-то в нашей системе заставило бы любого президента действовать так, как действует Джонсон?

2. Насколько серьезна проблема инфляции? Проблема бедности?

3. Какое значение имеет разрыв между администрацией и американскими интеллектуалами?

4. Содействует ли белая Америка достижению равенства американских негров с белыми?

5. Куда, по вашему мнению, может привести нас наша внешняя политика?

6. Что, по вашему мнению, вообще произойдет в Америке?

7. Как вы думаете, вселяют ли надежду действия сегодняшних молодых людей? [316]

Из Парижа Сонтаг ответила двенадцатистраничным эссе, опубликованным отдельно в 1969 году под названием «What’s Happening in America»[317]. Сопроводительные записи в дневнике свидетельствуют о том, с какой яростью и патриотической ненавистью к себе ведется ее анализ:

28 июля 1966 Париж

Америка основана на геноциде

(> уникальность ам[ериканского] рабства, единственного рабства, не ограниченного ничем) → геноцид во Вьетнаме

Всего-навсего применение к «миру» американской идеи построения государства, с зачисткой территории от цветного, невежественного местного населения [318].

По мнению Сонтаг, существует прямая связь между вымиранием собственного коренного населения из-за рабства и принижением любых форм культурных различий под фальшивым именем демократии и свободы. Вот почему нынешний ужас во Вьетнаме ни в коем случае нельзя рассматривать как предательство основополагающих идеалов Америки. Скорее, он представлял собой исполнение основополагающего обещания Америки истреблять «темнокожих» по расовым мотивам.

В условиях всё более глобального капитализма эта стратегия доминирования была направлена на уничтожение не только культурного, но и экологического разнообразия планеты. И поскольку возрожденные Соединенные Штаты, если быть достаточно смелым, чтобы заглянуть в собственную бездну, были именно тем государством, в котором руководящие идеи западной культуры воплотились в жизнь особенно явным и потому токсичным образом, проклятие Сонтаг в конечном счете применимо ко всей современности Запада и ее шовинистической логике завоевания:

Истина в том, что Моцарт, Паскаль, булева алгебра, Шекспир, парламентское правление, барочные церкви, Ньютон, женская эмансипация, Кант, Маркс, балет Баланчина не искупают того, что эта отдельная цивилизация сделала с миром. Белая раса – это раковая опухоль на истории человечества; белая раса, именно она – ее идеологи и создатели – истребляли независимые цивилизации, где бы те ни возникали, нарушив экологический баланс планеты, так что сейчас это угрожает существованию самой жизни [319].

Несмотря на то, что белая культурная среда Западного и Восточного побережий, казалось бы, успешно подавляла это в течение последнего десятилетия, стремление США к геноциду по-прежнему было живым и готовым дойти до крайностей. Как иначе объяснить тот факт, что в 1966 году трое из четырех американских избирателей всё еще выступали за