— сообщила тетка. — Еще в пору учебы на Бестужевских курсах она ушла из дома и жила в коммуне. Конечно, ни о каких приличиях там не было и речи, — и Елена с осуждением посмотрела на меня. — А сейчас нашли простака, чтобы прикрыть все ее грехи. «Я задыхаюсь в патриархальном болоте Москвы», — она довольно похоже передразнила Рябушинскую.

— Прошу прощения, я покину вас, Елена Ивановна, — я встал. — Где я могу найти Настю?

— Настенька у себя в комнате, готовится к экзаменам, — ответила Елена. — Очень старательная и целеустремленная девушка, — похвалила ее.

Но я уже не слушал, шел к дому, едва сдерживаясь, чтобы не пуститься бегом.

С Настей столкнулся у самого крыльца, она направлялась к беседке. Увидев меня, девушка развернулась и замерла. Потом решительно повернулась ко мне и поздоровалась — холодно, отстраненно.

— Доброго вечера, Федор Владимирович, — сказала Настя таким тоном, каким бы разговаривала с незнакомым человеком.

— Настя, нам надо поговорить, — я решил во что бы это ни стало пробиться сквозь ее отчужденность.

— О чем? О вашей скорой свадьбе? — равнодушно сказала она.

Я вглядывался в ее лицо, но ничего не видел. Было бы легче, если бы Настя сердилась или была бы обижена, но к тому холоду, что лился из ее глаз, я был не готов.

— Поехали со мной! — протянул руку. — Поехали! Обвенчаемся и я пошлю к черту всех, весь мир!

Мне удалось добиться эмоций. Настя с возмущением посмотрела на меня и сказала кратко:

— Так не честно по отношению к вашей невесте.

И вернулась в дом.

Черт бы побрал эту женскую солидарность! Ну вот что с ней делать? У самой сердце разрывается от горя, я в этом просто уверен, но нет, она думает о чувствах совершенно посторонней женщины, которая, к тому же не далее, как вчера оскорбила ее. Но — это в характере Насти, в первую очередь думать о других, забывая себя.

— Федор! — услышал я голос Набокова.

Он вышел из дома и подошел ко мне.

— Давно хочу поговорить с вами, — произнес Владимир Дмитриевич своим спокойным тоном, но я видел, что его что-то беспокоит. Он отводил взгляд в сторону и как-то уж слишком пристально посматривал на беседку, где его супруга разговаривала со своим отцом. Но задавать вопросы я не стал, пусть говорит, что хотел, помогать ему не буду.

— Вы же знаете, что Иван Васильевич отписал этот дом на Большой Морской на Елену Ивановну? — продолжил Набоков. — У вас нет никаких претензий, что здесь соберутся, так сказать, лица с передовым образом мысли?

— Да Господь с вами Владимир Дмитриевич! Это дом ваш и Елены Ивановны. Какое я имею право диктовать вам, кого приглашать? — я даже удивился: услышать такое заявление от одного из лучших юристов Санкт-Петербурга было более чем странно.

— Вот и славно! Вот и славно! А я уж давно хотел разобъяснить этот щекотливый вопрос, — показалось, что он испытывает большое облегчение; еще показалось, что поговорить он хочет совсем не об этом. — Вы же знаете что в Петербурге говорят, — продолжил Набоков, взяв меня под руку и направляясь к беседке, — что я женился ради денег? Да ни Боже мой! Вы же слышали, как я познакомился с Еленой? Это просто сказка! — он буквально расцвел. — Я катался на велосипеде. И, представляете себе, встречаю такую же амазонку на велосипеде! Это восторг! — Владимир Дмитриевич просто сиял от счастья.

— Владимир Дмитриевич, я прекрасно знаю вашу историю. Могу даже сделать небольшое предсказание: ваш сын станет великим писателем и даже нобелевским лауреатом.

— Федор, вы конечно же шутите! Мой Вова и такие лавры? Нет, вы безусловно шутите! — возразил Набоков, но было видно, что мои слова ему очень польстили.

Какое-то время шли молча.

— Вы удивительно простодушны, Федор, — сказал он вдруг, а я хмыкнул: комплимент получился сомнительным. — Впрочем, я думаю, ваша непосредственность очень понравится интересным людям. Но, не забывайте, вы богатый наследник, а в нашей столице много искательниц больших состояний. Я ведь не зря пригласил вчера Рябушинскую. Она богата, она из хорошей семьи. Не далее, как на прошлой неделе у меня состоялся разговор с братом Елизаветы Павловны — Степаном Павловичем. У него большие планы на вас…

— На меня или на мое состояние? — уточнил я.

— Одно другому не помеха, — усмехнулся Набоков.

Мы дошли до беседки.

— Иван Васильевич, мое почтение, — поздоровался он с тестем. — Не ждали вас сегодня. Что решили с Рябушинскими? — тут же перешел к делу Набоков. — Слышал я, в планах у Степана Павловича завод поставить, свои авто, — произнес он на французский манер, — производить будет. И я бы хотел, как ближе к делу станет, поучаствовать своими капиталами. Пусть и незначительными, в сравнении с вашими и Степана Павловича, но все же, все же!

И он с довольной улыбкой сел рядом с женой.

Автомобильные заводы… Да, именно Рябушинские начали первыми производить в Российской Империи автомобили, организовав на Русско-Балтийском вагонном заводе в Риге первоначальное автомобильное производство. После открыли вторую площадку Руссо-Балт в Санкт-Петербурге, на экипажной фабрике «Фрезе и компания». Но… насколько я помню, до этого еще лет десять, или чуть меньше.

Не стал заострять внимания на этом вопросе, но неприятно было, что Набоков способен на такие манипуляции. По сути притащил Рябушинскую сначала на собрание общественности, а потом прямо настоял на моем присутствии при разговоре Лиззи с Еленой Ивановной. Но смысл его винить? Я и сам хорош, никто меня за уши никуда не тянул.

Засиживаться не стали, время позднее.

Вернувшись в Рождествено, я первым делом пошел к Волчку. Пробежались с ним до пруда. Долго сидел на берегу, разговаривая с волкособом, как с человеком:

— Вот кто поймет этих женщин? Одной каприз, стукнуло в голову — и любой ценой. Хотя Лиззи, подозреваю, просто придумала себе любовь. На самом деле просто запутавшаяся девочка, выросшая без любви. Бунтует, ищет свободы. А Настя, может, оттает еще. Надо дать ей время и потом поговорить. Знаешь, Волчок, а ведь я действительно готов плюнуть на деньги, состояние, честное имя деда, и просто жениться на Насте.

Волчок слушал, шевелил ушами и изредка урчал, будто понимая мои переживания. Нет, конечно, слова он вряд ли