Но ситуация и впрямь была для него загадочной: этот человек пока еще не получил от меня никакого нового назначения. Формально он всё ещё числился губернатором далекой Казанской губернии. И вызвали его внезапно, не дали ни раскачаться, ни запланировать поездку, как водится в этом времени. В тот же день заставили прибыть. И что там себе в дороге передумал Волынский? Никто же не знал цели прибытия в Петербург.

Но между прочим, так уж странным образом получилось, что именно этот прожженный интриган оказался первым и единственным губернатором, который в кратчайшие сроки предоставил по моему жесткому требованию все до единой бумаги, сметы и ведомости о состоянии дел во вверенном ему регионе. И такой подход меня подкупал, особенно в сравнении с медлительностью и даже преступностью других.

Правильные там были цифры или нет — это, конечно же, еще предстоит выяснить. Я не питал иллюзий насчет кристальной честности Артемия Петровича. Мои тайные ревизионные службы, прежде всего из Преображенского приказа, фискалы, уже неделю как отправились в Казанскую губернию, трясясь в санях по зимнему тракту.

Я рассчитывал, что скоро — самое позднее через месяц — на мой стол лягут их донесения. Вот тогда-то можно будет сверить красивые колонки цифр Волынского с реальным положением дел. И если там обнаружатся мертвые души да украденная казна…

Но пока он об этом не знал. Пока он сидел здесь, снедаемый амбициями и страхом, в этом холодном зале, где под завывания февральской вьюги я железной рукой ковал новый, безжалостно-эффективный аппарат управления Империей. И кто не справляется психологически, тому и не место рядом со мной. Ибо стрессы — неотъемлемая часть любого активного и эффективного управления.

Я смотрел на Волынского, и за его показной, почтительной оторопью ясно видел волчий оскал. Я уже точно знал из отчетов, что в целом экономические и податные показатели в его вотчине пошли в гору в последние годы. Насколько? Вопрос. Сколь много он при этом украл? Еще один вопрос.

Но, как только губернатором был назначен этот молодой, дьявольски амбициозный деятель — да еще и мой родственничек, через жену свою, Салтыкову, — шестеренки там закрутились.

Подкупало, что большое значение он уделял промышленности, мануфактурам. Такой подход мне нравился. Больше фабрик и заводов, мануфактур и, так называемого в будущем, среднего и малого бизнеса. Судя по всему, Казанская губерния по этим показателям, чуть ли не впереди всех иных регионов, причем не сказать, что близка к главным, на данный момент, торговым артериям.

Ну а в остальном, если гнили только много не обнаружится, то подучу, направлю на путь истинный, дам «волшебного пенделя». И будет толк.

Может быть, сидя здесь, в теле императора, я и не мог в полной мере использовать послезнание, плавал в тончайших нюансах европейской внешней политики или в запутанной генеалогии немецких княжеств, но уж экономическую историю Российской империи я знал крепко. Если человек оставил хоть какой-то реальный след в развитии экономики и мануфактурной промышленности, его имя в моей памяти отпечаталось. Волынский этот след оставил. Жирный такой след.

В моей истории Волынский по праву считался одним из величайших воров, интриганов и коррупционеров. Настоящий второй Меншиков, только труба пониже да дым пожиже. Но ведь какой паразит этот Артемий Петрович: одной рукой в казну лез, а другой — дело делал!

Пусть историки до хрипоты спорят о масштабах его воровства, но факт остается фактом: Казанскую и Астраханскую губернии он привел если не к процветанию, то, по крайней мере, за волосы вытянул из дремучей долговой ямы. На фоне других регионов они выглядели весьма успешными и динамичными. Так что пусть ворует — до поры до времени, — но лишь бы дело двигал. За казнокрадство я с него спрошу позже.

Нет, я создам систему мотивации, чтобы меньше воровали, а трудами своими пополняли легально карманы серебром и золотом. К примеру, будет прибыль у губернии, или генерал-губернаторства, которые я собирался вводить, то получи свой процент. Пять долей от прибыли всей губернии… Так можно озолотиться и при этом не разминать шею для топора палача, или другие места для посадки на кол.

Мой тяжелый взгляд скользнул дальше и уперся в сухое, изрезанное морщинами лицо государственного канцлера Российской империи — Гавриила Ивановича Головкина. На его впалой груди тускло поблескивала тяжелая орденская цепь. И он всячески выпячивал орден. Наверное, таким образом хотел напомнить, что имеет большие заслуги перед Отечеством. Знаю… если бы не имел, то и не был бы тут.

Хотя он, как глава иностранных дел может и не потянуть тот уровень дипломатии, который предстоит продемонстрировать. Сложно все будет. Ибо влезаем в Европу бы всеми ногами. И нас там не особо и ждут.

А еще я зол на него. Признаться честно, у меня так и чесались руки попереть его к чертовой матери. Выгнать с волчьим билетом. Это же надо! Взять и уехать из Петербурга в свое тихое, безопасное поместье под якобы благовидным предлогом ровно в тот момент, когда твой государь корчится в смертельных муках — подобный малодушный шаг я вполне обоснованно рассматривал как предательство.

Да, моим холодным умом я прекрасно понимал его мотивы: старый лис просто не захотел играть в грязные и кровавые игры у смертного одра. Он категорически не желал поддерживать ту дворцовую партию, с помощью которой Екатерина должна была незаконно взойти на престол по трупам конкурентов. Или, напротив, своим отъездом, и косвенно помогал Меншикову и Катьке.

Головкин просто спрятался в кусты, выжидая, чья возьмет. Но осадок, как говорится, остался. И всё же пока я давал этому осторожному человеку шанс. Я прагматично полагал, что его колоссальный дипломатический опыт, его связи в Европе и тяжеловесная солидность будут крайне необходимы моей весьма обновленной, и, я бы даже сказал, агрессивно-молодой управленческой команде.

Я мысленно пересчитал сидящих за столом. Двенадцать человек.

Изначально в моем черновом списке их значилось тринадцать, но в последний момент я собственноручно вычеркнул одну фамилию. Я счел, что двенадцать — вполне себе уместное, правильное число.

И нет, упаси Господь, я ни в коем разе не страдал манией величия и не сравнивал себя с Иисусом Христом, собравшим апостолов. Дело было в другом: чертову дюжину в Совете оставлять было категорически нельзя.

Народ у нас темный, суеверный. Чуть что — сразу поползут по кабакам да подворотням кривотолки, недомолвки, попы начнут в бороды шептать про дьявольские козни и антихристово число. Зачем мне это на ровном месте?