стать, невероятная, щемящая сердце хрупкость. Красавица, которая, когда вырастет, играючи затмит собою всех первых дам Европы, которых я только знал. Дай Бог только, чтобы она выжила. Дай Бог…

Она была чернявая, с удивительно правильными, тонкими чертами лица. В ее огромных темных глазах и нежной линии скул проступало нечто неуловимое — та самая истинная геометрия прекрасного, то изящество и трагическая глубина, которые когда-то поразили меня в Марии Кантемир. Моя кровь. Моя искупительная жертва и моя последняя надежда.

Я осторожно взял ее холодные маленькие ладошки в свои огромные, мозолистые руки и прижался к ним губами, мысленно клянясь, что переверну этот век вверх дном, но не отдам эту девочку смерти.

Несмотря на то, что я до сих пор старался избегать резких движений — берег не до конца исцеленное тело, — сейчас я об этом даже не вспомнил. Я опустился перед ней на колени, хотя даже так все равно оказался куда выше моей маленькой, хрупкой младшей дочери.

Я обнял девочку, желая зарыться лицом в ее густые, пахнущие чем-то цветочным волосы. Но, едва прижав ее к себе, я посмотрел поверх детского плеча и со свирепым, нескрываемым бешенством зыркнул на няньку, замершую неподалеку.

Я ей потом всё выскажу. Прикажу выпороть, если потребуется! Толстый слой свинцовых белил и румян, которые щедро наложили на лицо больного ребенка, чтобы скрыть мертвенную бледность — это же чистый яд! Уж точно такая «косметика» не пойдет ослабленной девочке впрок.

А этот жесткий, стягивающий грудную клетку корсет… Какая, к черту, придворная мода, когда ребенку и так дышать больно, когда чахотка съедает легкие⁈ Я был абсолютно уверен, что она перенесла немало мучительных минут, пока эти дуры наряжали ее, готовя к встрече с государем.

Ну ничего, с этим я разберусь чуть позже. А пока я просто не хотел расцеплять своих объятий. Я сидел в неудобной позе, но совершенно не чувствовал боли — моя собственная хворь словно отступила перед этим крошечным, дрожащим комочком жизни.

Внезапно я поймал себя на отчаянной, невозможной мысли: Господи, если бы так было можно, я бы не раздумывая забрал часть этой чертовой болезни у своей дочери! Взял бы на себя. Не всю, нет — я не имел права умирать, моя колоссальная ответственность перед Россией никуда не делась. Но я бы забрал ровно столько хвори, сколько нужно, чтобы помочь ее измученному организму окончательно побороть недуг.

Наташа тихонько шмыгала носом и плакала — беззвучно, горько, лишь мелко подрагивая худенькими плечиками. Она доверчиво уложила голову мне на грудь и мертвой хваткой вцепилась своими тонкими ручками мне в камзол, сжимая ткань так сильно, насколько вообще хватало ее хилых силенок.

Мы долго простояли в таком положении. А потом я словно очнулся.

— Я же тебе подарки привез! — воскликнул я, мягко отстраняясь и смахивая непрошеную влагу с ресниц.

Я властно махнул рукой, и гвардейцы тут же внесли в покои тяжелый деревянный ящик, доверху набитый аккуратно упакованными свертками.

Первое, что я достал, были матрешки. Идея, принесенная мной из моего прошлого, оказалась гениально простой. Особенно для русского человека: здесь каждый второй крестьянин умел виртуозно работать с топором, а каждый третий был таким мастером, что мог вырезать из липы любую фигуру. Сделать токарную разъемную куклу не представило для ремесленников никаких сложностей.

— Вот эту, самую большую матрешку, расписала для тебя твоя старшая сестрица Анна Петровна, — сказал я, показывая румяную деревянную красавицу. — А вот следующую, ту, что прячется внутри, разрисовала твоя неугомонная сестра Елизавета. Посмотри, каких бабочек она здесь намалевала — с усищами, прямо как у заправского преображенского гвардейца!

Девочка звонко рассмеялась. И этот искренний, серебристый смех весенним колокольчиком пронесся по мрачной комнате, очищая мою огрубевшую душу и болящую совесть. Почему я не приехал к ней раньше? Почему⁈

Игрушки девчонке невероятно понравились. Особенный восторг вызвал медвежонок, искусно сшитый из темного бархата и туго набитый гусиным пухом — вылитый плюшевый мишка. Я уже успел выяснить: подобные игрушки нигде, ни на каких мануфактурах империи не производят. Да и мастеров игрушечных дел в строгом, военизированном Петербурге днем с огнем не сыскать.

Так что я всерьез задумался: детям нужно уделять государственное внимание. Почему бы не открыть первую в России — а может быть, и во всем мире, ибо я не помнил, существуют ли уже такие в Европе, — настоящую игрушечную фабрику?

И пусть даже в мире таких мануфактур пока нет. Тем лучше! Россия в этом отношении станет первой. Как бы нерационально это ни звучало сейчас, в эпоху пушек, заводов и линейных кораблей, но быть первыми в деле охраны и заботы о детстве — это тоже важнейший культурный код. Это фундамент истинной цивилизации. Это просвещение и тот высочайший уровень человечности, который я обязан привить своей империи.

— Мы сейчас с тобой пообедаем, а потом я заберу тебя с собой, — твердо сказал я, поднимаясь на ноги. — Но сначала ты сейчас же пойдешь со своими мамками в спальню и переоденешься в то, в чем тебе удобнее и свободнее всего дышится. Долой корсеты! Самое главное для меня — это твое здоровье. А уж красотой тебя Господь и так наделил с лихвой. Будь ты хоть в самом простом полотняном платье, всё равно будешь выглядеть как первая красавица империи!

Женщина — пусть пока еще совсем юная, но всё-таки истинная женщина! — услышав такой комплимент от сурового отца-императора, очаровательно смутилась и скромно опустила глазки в пол.

А потом Наташа подалась вперед, изо всех сил обняла меня, звонко поцеловала в небритую щеку и прижалась всем своим дрожащим, худеньким тельцем:

— Я люблю вас, батюшка!!!

И разве существуют на всем белом свете более важные слова для мужчины, чем эти, сказанные его ребенком?

От автора:

Никакой магии. Только цинизм, медицина и кризис-менеджмент в корсете. Она выжила назло врачам XIX века, теперь придется построить дом и губернию по своим правилам.

https://author.today/reader/551606

Глава 14

Петербург.

27 февраля 1725 года.

— Отныне я учреждаю Государственный совет при императоре российском, — произнес я. — И новые преобразования нынче примем, кои к исполнению обязательны под страхом смерти.

Мой голос прозвучал не особо торжественно. Скорее даже буднично, сухо и по-деловому. Я обвел тяжелым взглядом замерших за длинным дубовым столом людей. Никто не шелохнулся, лишь тревожно заскрипели кожаные спинки тяжелых кресел. Между прочим таких дорогих, что я дал себе зарок к уже к лету открыть фабрику по производству мебели.

Нужны были и дорогие кресла, и