02

24 февраля.

Кабинет Костылева был похож на склад коробок из-под полуфабрикатов, в котором он зачем-то поставил кожаное кресло и повесил на стену картинку с Оззи Осборном, откусывающим голову летучей мыши. В углу – стопка пыльных папок, сверху лежал треснувший степлер.

Анна вошла первая. Мария – за ней.

– Присаживайтесь, – сказал Артем, не поднимая головы от бумаг. Пальцы щелкали колпачком ручки, будто нарочно тянули паузу.

– Нужно, чтобы вы оформили документы задним числом. Пару платежек, пару договоров. Для налоговой это будет выглядеть как нормальная работа.

Анна и Мария переглянулись. Каждая понимала: это уже не белая бухгалтерия.

– Подделать? – тихо спросила Анна.

– Назовите как хотите, – ровно ответил Артем. – Бумаги должны сходиться. Тогда проверяющие отстанут.

– А сколько таких «бумаг» нужно? – осторожно уточнила Мария.

– Немного. Главное – прикрыть дыру. Остальное я возьму на себя.

В комнате повисла тишина, слышался только скрежет ручки по столу.

– А если мы откажемся? – голос Анны дрогнул.

Артем поднял глаза и посмотрел прямо на них. Ни угрозы, ни просьбы – только усталый холод.

– Значит, откажетесь.

Анна отвернулась. Мария сжала губы.

– Мы не будем этого делать, – сказала Анна.

Мария кивнула.

Артем убрал ручку в карман, вернулся к бумагам.

– Как хотите.

Девушки встали. Он не поднял головы. Не сказал «увидимся». Дверь закрылась за ними, оставив ощущение, что этот разговор еще не закончился.

А вечером к девушкам подошел заместитель директора и, не церемонясь, положил перед ними копии приказов об увольнении для ознакомления.

03

В этот момент они уже стояли в гардеробной, натягивая парки, когда из кабинета начальства вывалилось короткое, ледяное: «Вы уволены».

Они без слов вышли на улицу из конторы. Город к этому часу уже выдохся и прятался в желтых пятнах фонарей. Мария свернула во двор, а Анна пошла по прямой в сторону дома, чувствуя, как холод липнет к лицу, а под ногами шуршит мерзлый тротуар.

Дверь квартиры скрипнула. На кухне в сизом, тяжелом, как мокрая тряпка, табачном дыму сидел Игорь. Плечи – как у бойца на взвешивании. Глаза – тяжелее бутылки коньяка перед ним. Два стакана. Телефон с паутиной трещин на экране.

Он поднял взгляд, нахмурился:

– Что случилось?

Она замерла на пару секунд, потом он подтянул ее ближе и усадил на колени. Ладонь теплая, грубая, пахнет табаком и спиртом.

– На работе… начальник предложил мне стать соучастницей ухода от уплаты налогов, – сказала она. – Будто я дура и не понимаю, чем это кончится. Я отказалась. И нас с Машкой уволили.

– Хм… – Игорь чуть сжал ее за талию. – Ладно. Не дергайся раньше времени.

Он посмотрел мимо нее, будто уже видел, как все пойдет дальше. Потом взял телефон со стола и, не отходя, набрал номер.

– Костя… Тут надо вопрос решить. Да, срочно. Найди мне адвоката.

Дальше все понеслось быстро. Игорь позвонил своим, те позвонили мне. Через два часа мы с Анной сидели в моем кабинете. А через пару месяцев Анну восстановили на работе через суд.

Казалось, все кончилось. Но Артем на этом не остановился…

04

Белая «Газель» резко вильнула, притерлась к облезлой кирпичной стене и замерла, тарахтя на холостых. Дверь с лязгом отворилась, впустив в лицо струю ледяного ветра, пахнущего выхлопом и подгоревшим маслом.

Анна спрыгнула на землю – ноги подгибались, будто и не ее были. В животе тянуло от отсутствия завтрака. Опер толкнул в сторону серой железной двери, а за ней проявился коридор с облупленной краской и тухлым светом длинных ламп.

Камера – на три койки. Две уже заняты. На первой – растрепанная баба в вытянутом свитере, глаза – как у собаки, которую били, пока она не перестала скулить. На второй – худая, с тату на шее, обхватила колени, уткнулась в них подбородком.

Обе глянули на Анну без всякого интереса. Ни любопытства, ни сочувствия. Просто отметили: новенькая.

Свободная койка – железо, холодное до костей. Матрас воняет так, что с первого вдоха подступает тошнота – смесь плесени, старого пота и мочи. Через несколько часов Анна уже сидела, подтянув колени к груди, стараясь сжаться в комок.

Я грязная… Вонючая… Волосы, наверное, как пакля… Ладони липкие, но она все равно пригладила ими волосы – будто это что-то меняло.

Вечером дверь лязгнула. В проеме – дежурный, мятая форма, на поясе связка ключей.

– Ларионова, на выход.

Кабинет без окон. Глаза слепит лампа. Серый стол. Два стула. Пепельница, набитая окурками по самую кромку. От свежей сигареты тянется тонкая струйка дыма.

Опер курит, стряхивая пепел прямо на линолеум.

– Ларионова, – сотрудник щелкнул зажигалкой, затянулся, глаза в полщели. – Давай не будем тянуть. Вот движения по счетам. Вот камеры. Вот твои подписи. Шесть миллионов. Куда дела?

– Я… – Анна сглотнула, голос сорвался. – Я снимала деньги в банкоматах, да. Но все отдавала. Артем просил… Просто выполняла его распоряжения!

– Ага, распоряжения, – Опер усмехнулся, пуская дым прямо в ее лицо. – Ты думаешь, мы тут первый день? Все так говорят. А потом выясняется: одна шуба, вторая сумка, кредиты погашены, подружке айфон подарила. Че, совпадение?

– У меня нет ничего! – Анна подняла руки, будто защищаясь. – Ни шуб, ни айфонов. Я жила как жила! Я не брала!

– Не брала, – передразнил он ее, уже повысив голос. – Значит, шесть миллионов испарились, да? Может, их инопланетяне унесли?

Он ударил ладонью по столу, пепел осыпался на папку с ее делом. Анна вздрогнула.

– Слушай сюда, – голос его стал хриплым, вязким. – Или ты сейчас подписываешь признание и вечером идешь домой. Или завтра конвой. СИЗО. Там холодно, клопы жрут, а бабы такие, что тебе покажется, будто ты в аду. Хочешь туда?

Анна уткнулась взглядом в стол, губы дрожали. Она пыталась что-то сказать, но горло сжало, будто там застрял камень.

– Я не… – она выдавила хрип. – Я правда не брала…

– Хватит ныть! – опер вскочил, наклонился к самому ее лицу. – Думаешь, твои слезы кому-то нужны? Тут все ясно. Свидетели. Бумаги. Подписи. Ты у нас главная артистка.

Слезы текли по ее щекам. Она пыталась вдохнуть, но воздух в кабинете был густой как гарь. Пот стекал по спине ледяными струйками.

– Подписывай, – Он ткнул пальцем в бланк. – Росчерк – и свободна. Не подпишешь – завтра поедешь. А там тебя быстро научат говорить правду.

Рука дрожала так, что ручка царапала бумагу. Она поставила подпись. Почерк расползся, будто чужой.

Через пару часов вручили постановление – подписка о невыезде.

Анна вышла на улицу. Но свобода была странная. Как будто из одной клетки ее выпустили, чтобы она сама дошла до другой.